— Пусть хлопочут. В конце концов… А что, если нам и в самом деле сегодня свадьбу сыграть?.. Ага, испугался!.. — Мухаббат рассмеялась. — Ладно, пошутила… Ох, Рустамджан! Хорошо мне с тобой. Петь хочется.
— Спой, Соловейчик.
— Потом… После.
— Спасибо. Может, Фазыла с Катей позвать?. Посидим вместе.
— Им и без нас не очень плохо. Во-он сидят, как два голубка.
Вечерело. Малиновый диск солнца повис над тёмно-синим краем неба. Там, далеко, бушевала война и лилась кровь. А в кишлаке царили мир и покой. Но это была обманчивая тишина. Железные щупальца войны стиснули всю планету, безжалостно высасывают жизнь. Надо рубить, крушить чудовищного паука. А для этого необходимо бороться, сражаться, жить — где бы ты ни был!
Рустам ясно, отчётливо представлял себе закат, малиновый диск солнца… грохот орудий, рёв танков, визг авиабомб, свирепая скороговорка пулемётов, автоматов… И люди, бегущие вперёд… Падающие… Валентин Карпаков… Серёжа Туманов… Родные мои!.. Товарищи незабвенные. Нет! Я ещё повоюю, буду биться, как могу, за торжество Победы. Не тот зрячий, кто видит, а тот — кто умеет видеть. Видеть глазами, разумом, сердцем!
Он тихо вздохнул.
— Рустам…
Он почувствовал, что Мухаббат надевает ему что-то на голову, и сразу догадался — что. Тюбетейку! Она вышила её собственноручно… Своему суженому.
— Спасибо. Спасибо, Соловейчик! Спасибо за всё, — он осторожно провёл пальцем по её лицу. — О, как ты прекрасна, Мухаббат!.. Я вижу тебя, Мухаббат. Когда ты рядом — я вижу всё. Клянусь.
Они сидели, взяв друг друга за руки, и молчали.
Они любовались своим счастьем.
Стояла удивительная пора зрелой осени. Травы в тёмно-зелёные кусты хлопчатника в редких тусклой бронзы мазках присыхающих листьев, в густой белой пене раскрывающихся коробочек сверкали и переливались под лучами восходящего солнца миллионами капелек-жемчужин. Лучи были нежаркими, ласково мягкими, — и роса долго не испарялась. От этого воздух настаивался чуть влажным терпким ароматом. Деревья ещё не скинули своих летних нарядов, но каждый листочек на тутовнике, орешине или тополе нервно вздрагивал под ветром, боязливо съёживался и бледнел, будто знал, что недолго осталось ему держаться за спасительную материнскую ветку. Иной не выдерживал такого тягостного ожидания и, раньше срока сорвавшись, плавными кругами снижался к земле. А над деревьями, над полями, над крышами кишлака плыли, переливаясь серебром, извилистые нити осенней паутины. Редкие облака, словно первые кучка хлопка на обширном хирмане, белели, мягкие я пушистые, на неоглядной синеве неба.
Веяло умиротворяющим покоем. Но в покое этом, которым дышала природа, крылось и внутреннее напряжение. Оно исходило от людей.
Осень вручила земледельцам ключи от своих сокровищ. Дехкане пожинали плоды труда своего. Все, кроме самых престарелых, были в поле. Даже всегда шумной и неугомонной детворы нигде не было. Те, что постарше, собирают хлопок, остальные — в школе. Лишь, пугая надвигающимся ненастьем, каркают вороны, да весело чирикают никогда не унывающие воробьи.
Объяснение тишине и безлюдью одно — началась уборочная, и вся жизнь переселилась на поля: с шумом и гомоном, шутками и смехом, радостями и заботами. Лишь некоторые старики не перешагнули порогов своих жилищ в эту напряжённую страдную пору. Да и го сказать: и у них есть сбои стариковские дела. Молодые в поле, а всё домашнее хозяйство, внучата — на их плечах и руках.
Тётушка Хаджия смела со двора опавшие листья, собрала их в кучу. Потом разожгла огонь в очаге, чтобы согреть воды. Предстояла небольшая стирка.
С тех пор, как в дом вошла невесткой Мухаббат, работы у тётушки, слава богу, поубавилось. Ничем, кроме приготовления обеда да ужина, она теперь не занималась. «Вы своё отработали, отдыхайте», — сказала Мухаббат.
Но с началом страды забот у невестки прибавилось, и ей просто некогда стало присматривать за хозяйством. С утра пораньше она уходит, поздно вечером, когда стемнеет, возвращается.