Дорогие дядя Гриша и тетя Люба!
Пишет Вам ваш пятый сын. Я уже полностью в работе, был в Ташкенте и в Алма-Ате. Марина во Франции и передает вам привет.
Мне пока не удается вырваться на Кавказ, так что, вероятно, увидимся только весной.
Я прошу вас взять к себе в дом, т. е. просто поселить к себе, мать Севы Абдулова, которого дядя Гриша напоил чачей. Она хочет отдохнуть. Ее зовут Елизавета Моисеевна. Она – замечательная, и для меня она просто как родная мать. Если ей у вас будет хорошо – я буду очень рад.
Думаю, что вы тоже ее полюбите.
Привет детям!
Обнимаю Вас, помню Вашу доброту. До встречи.
Дорогой мой, печальный мой друг Слава! Если тебе это по душе – то лучше было бы, если бы это спел я сам с маленьким струнным сопровождением. Мелодия есть. Постараюсь на реке Кама придумать что-нибудь про острова-корабли и зарифмовать тектонически-титанически и т. д.
Очень я расстроился, что у тебя новые сложности такого рода, что ты не очень знаешь, как от них убежать. Но ведь про что-то же можно снимать? Или нет? Например, про инфузорий. Хотя сейчас же выяснится, что это не будет устраивать министерство легкой промышленности, потому что это порочит быт туфелек-инфузорий. Ткнуться некуда – и микро– и макромиры – все под чьим-нибудь руководством. Так что продолжай, Славик, про контрабанду, хотя бы контрабандным путем. Если надо что-нибудь там вывезти или ввезти из инородного – поможем. Нам это теперь – тьфу.
Я, правда, хочу приехать повидаться с тобой и постараюсь.
Славик, а давай напишем ни про что и ни про кого. Будет называться: «Одесская киностудия. Сценарий». А дальше – 100 чистых страниц, а потом так и снимем фильм, а дальше – полтора часа черного ракорда и… конец.
Здорово! Хотя очень похоже на весь наш теперешний кинематограф.
Давай-ка, дорогой Слава, вернемся в горы. Алитет ведь ушел же. И ничего. Удачно. А? А правда, хочется в «Иткол».
Но я сейчас поеду на КамАЗ до 4-го июля, потом всякие мелкие выезды, а потом в Одессу, надеюсь. Там и поговорим.
Обнимаю тебя и целую.
Дорогой мой Слава!
Сегодня вернулся я из КамАЗа с гастролей. Устал и сразу влез в дела московские. Это я тебе посылаю подписанные договора.
А получил ли ты мою песню и что скажешь? Пока ничего путного я не придумал насчет островов-кораблей, но думаю, что это мы осилим через недельку. Я до 7-го – в Москве, потом уйду в разъезды, а 17-го отбываю в Будапешт для съемок и гульбы. Очень хочу тебя повидать и предложить тебе одну идею для совместного сценария или даже пьесы, да и вообще просто поболтать да попить чайку.
Маринка моя сымается для телевидения, и я один как перст. Даже Севка – и тот в Ленинграде. Но я горю к тебе приехать, хоть на несколько дней, и представить даже на суд твой какие-нибудь песенки. Вот. Когда это будет – точно не знаю. Из Венгрии вернусь 25-го, если не будет путча. А если будет, то 30-го. А там и к тебе.
Обнимаю тебя, и привет Гале и кому хошь!
Дорогой Гена!
Я огорчен только тем, что снова мы не работаем вместе. Я все подстроил под это, но… се ля ви. Комитето сильнее нас. Уже я перестроился. Но в следующий раз мы еще повоюем.
Впрочем, песни-то мы успели всобачить. Кстати, про песни. Не знаю уж, что там Эдик придумал, но уж больно в плохие картины он пишет. Ты уж ему воли не давай, держи в струне. Пущай отходит от Карасика.
Студенческую песню нужно начинать как бравый хвастливый верноподданнический марш, а потом переходить на нечто туристское, а в конце и на вагонно-блатное. Под чистые гитары. Но мелодию не менять. Хорошо бы, если бы они еще в это время курили, да и выпить не грех, а Ваня чтобы подпел – «Зато нас на равнине не сломаешь».
Я обнимаю тебя.
Привет Мише, Регине и Мазину.
Еще раз целую.
Мама!
Мы здесь живем. Это самый лучший отель в мире – на острове. Море, и красота неописуемая. Мы тебя целуем и любим.
