Этим стуком в дверь и начнется следующая глава нашего повествования. Повествования об этом русском, очутившемся в Лондоне, о его жене и их любви, но также и о других русских, появившихся в Лондоне задолго, за много лет до них. Все это были «перемещенные» лица. В то же время наша история не только о них, но и о тех обитателях Лондона, которых утром, подобно сардинам в жестяных коробках, поезда отвозят в Лондон на работу, а вечером, повернутыми к Лондону спиной, везут обратно. О нем, этом гигантском городе, чьи объятия оказались смертоносными для стольких мужчин и женщин, главным образом, и пойдет наш рассказ, о нем, с немым равнодушием грандиозного Сфинкса взиравшего на всех этих людей, которые задавали один и тот же вопрос: «Где оно, обещанное счастье? И какой смысл во всем этом столпотворении четырех, восьми и четырнадцати миллионов незнакомых друг другу людей?»
НА ХОЛМЕ ВЕТРЯНЫХ МЕЛЬНИЦ
Как только это взгорье, где раньше были ветряные мельницы, в окрестностях Лондона замело снегом, замолкло тут и стрекотание газонокосилок — вообще-то они в Англии стучат как сердце, не умолкая круглый год. И в Милл-Хилле установилась полная тишина.
Никому не было дела в этой тишине до жизни чужеземной пары. А между тем из маленького домика по-прежнему каждое утро выходил мужчина высокого роста, в шинели, подбитой каким-то диковинным мехом, какого не было в Англии. Долгими часами ходил он, мерил шагами взгорье, где некогда стояли ветряные мельницы, и что-то читал, бормоча про себя. Редкие прохожие, попадавшиеся на дорогах за аэродромом, оборачивались ему вслед. И тоже что-то шептали. «Этот сумасшедший поляк».
И точно так же в определенный час из дома в тупичке, закутанная очень красиво в меха, выходила женщина, блондинка, нагруженная коробками, и отправлялась на железнодорожную станцию. Вечером она возвращалась всегда в одно и то же время. (В окне второго этажа, в доме между двумя дубами тогда загорался свет.) Но и об этом никто не вспоминал бы в Милл-Хилле, если бы здесь не было бакалейщика, мясника и зеленщика.
Местные жители редко сами ходят к зеленщику, мяснику или бакалейщику, а заказывают все необходимое по телефону. И все это им привозят домой. Меж тем иностранцы по дороге на станцию часто заходили к зеленщику, бакалейщику или к мяснику, покупали нужные продукты перед поездкой в Лондон и относили их домой. Мясо они не покупали, впрочем, с мясом были перебои. Они покупали сосиски, которые привозили один раз в неделю. Затем они заходили к бакалейщику, где брали хлеб, и к зеленщику за неизменным кочаном капусты, припорошенным снежком. (Иной раз и промерзлым.)
Не догадываясь о том, в какую они впали нищету, их считали эксцентричными чудаками — таких в Англии много, и в нижних и в высших слоях общества. А быть может, и вегетарианцами какого-то особого рода. Вегетарианцев тоже было много. До самого конца этой страшной зимы о них только и было известно, что это один из поляков разоруженного польского корпуса. А прекрасная блондинка — его жена. Таких поляков все больше скапливалось по пригородам и лондонским ночлежкам. Англичане дружелюбно относились к переселенцам, но все чаще задавались вопросом: почему эти люди не возвращаются к себе домой? По вечерам, за кружкой пива, в Лондоне это стало главной темой разговоров. Почему они не возвращаются? Почему не едут к своим? Туда, где их дожидаются семьи? Но вскоре разговоры о переселенцах надоели, и в конце зимы все чаще можно было слышать — главная причина, почему эти люди не возвращаются к себе на родину, состоит в очаровании Лондона, где им живется лучше, а потому они и решили здесь остаться. В Англии жизнь лучше, чем в тех далеких странах. И поскольку здешние зеленщики, мясники и бакалейщики не подозревали о Цирцее, они приписывали Лондону свойства богини, превращающей вернувшихся с войны мужчин в кабанов.
