Лицо ее разрумянилось от холода, а глаза были все такие же теплые, зеленые, удивительные, редкой красоты глаза. Удлиненные. Под длинными золотистыми бровями и длинными золотистыми ресницами. Несмотря на то, что зеленые глаза встречаются в Англии, как и в Шотландии, хотя и значительно реже, чем в Ирландии, шофер такси сейчас же определил, что имеет дело с иностранкой. Любезным жестом, полуобернувшись на своем сиденье, он открыл ей дверцу и пригласил садиться. (Она ему понравилась.)
Погружаясь в старую развалину, Надя была вынуждена приподнять подол шубы, до колена обнажив свою прелестную ногу. При этом продавец газет, стоящий у входа в метро, откуда она только что вышла, присвистнул. Таким свистом простой лондонский люд обычно отдает дань восхищения особам противоположного пола, проходящим по улицам. Усмехнувшись на эту нахальную выходку, шофер еще раз глянул в зеркальце над своей головой, чтобы получше рассмотреть пассажирку. И, повторив название больницы, двинулся вперед в караване машин.
Настроение его явно поднялось. Красота Нади действовала вдохновляюще на каждого мужчину, который ее видел. Продавцы из мясной лавки в Милл-Хилле прозвали ее мужа «Казаком». Ее же они называли «Нашей польской сиреной».
В длинной веренице такси она за несколько минут добралась до больницы. Но поскольку больница эта имела несколько подъездов, прошло еще добрых четверть часа, прежде чем она отыскала нужный вход. Лента асфальта подводила к этому непривычно расположенному входу, ведшему как будто в подвал. И лишь пройдя несколько дверей, она очутилась в приемном покое, переполненном больными. (Медсестры в белых халатах, подобные ангелам в английской пантомиме, сновали между ними.)
Она долго ждала своей очереди перед окошком регистрации. Потом в книгах долго отыскивали ее имя с назначенной датой приема. Но вот ее имя нашли, после чего ей предстояло пройти до небольшого павильончика посреди приемного покоя, напоминавшего чайные домики на улицах Лондона. И тут было большое скопление больных, молчаливо дожидавшихся своей очереди. Наконец она очутилась перед дверью кабинета.
Длинные очереди больных ждали перед такими же дверьми, с четырех сторон окружающих приемный покой. Некоторые выходили из кабинета с сосудом, прикрытым бумагой. (Сдавали анализы.) За последние сто лет обстановка в лондонских больницах вряд ли изменилась. Только теперь здесь царила безукоризненная чистота, а персонал был исключительно предупредителен по отношению к пациентам. Медсестры, проходившие через приемный покой, одолеваемые с разных сторон всевозможными вопросами, отличались молодостью и красотой. Английские девушки охотно шли в медсестры в надежде быть приставленными сиделкой к какому-нибудь старому богатому больному. Они будут ухаживать за ним, он влюбится в них. Женится. И вот уже бывшая медсестра становится миллионершей.
Было ровно десять, когда выкрикнули ее имя: миссис Рейпен. Англичане неизбежно коверкали ее фамилию. И медсестра с любезной улыбкой повела ее в кабинет. Дверь за ней закрылась.
Когда она вышла оттуда, было уже одиннадцать. Она была очень бледна, но на лице ее играла счастливая улыбка. Ей было сказано: нет решительно никаких препятствий к тому, чтобы она имела ребенка. Хотя это и опасно в ее годы.
К станции подземки, где она взяла такси, она шла пешком, и по дороге перед ней всплывало лицо знаменитого врача, несколько раз появившееся в висящем перед ней зеркале. Она вспомнила, как колотилось ее сердце. Она вся залилась краской стыда. При осмотре присутствовала также ассистентка, лицо ее нельзя было назвать приятным — у старых дев в Англии не бывает приятных лиц. А вот мужское лицо — лицо знаменитого врача, как это часто бывает среди английских врачей, было очень красивым.
Если бы человеческая память могла хранить лица тех, кто входит или выходит из больницы, люди были бы серьезней, а может, и добрее. (Ведь и самый дурной человек останавливается перед похоронной процессией.)
