Стоявшие вблизи были поражены: пока женщине перебинтовывали руку, она улыбалась, спокойно. Рану быстро перевязали, но за все время иностранка не пролила ни единой слезы. Карета «скорой помощи», пустая, вслед за тем уехала. Сержант Вилл, шеф полиции Милл-Хилла, убеждал небольшую группу окруживших его людей, что не следует избегать этих поляков. Никакого покушения на самоубийство не было и в помине. Оба они очень любезны. И бумаги у них в полном порядке. А угля у них нет и денег, по всей видимости, тоже. Иностранец остался без работы с тех пор, как майор закрыл школу верховой езды. А живут они в Англии уже пять лет. Сам он какой-то бывший офицер. Воевал на стороне Англии. Так что с ним все в порядке.
Сержант рассказал, что у иностранца целая батарея бутылок виски, но он к нему не притрагивается. Все эти иностранцы такие чудаки. Сержанта стали спрашивать, почему иностранец не ходит в церковь, как все прочие жители Милл-Хилла, но он ответил: иностранец принадлежит к какой-то восточной христианской секте, однако это не опасно. Жена его занимается продажей кукол в Лондоне — собственноручного изготовления. Кто-то поинтересовался, как этого приезжего зовут. Чудно́ как-то. Сержант, рассмеявшись, сказал, что в списках членов гольф-клуба его нет, да и заплати ты ему хоть пять фунтов, он все равно не смог бы выговорить это имя. В одном документе значится, что иностранец был князем. В России. Но он от этого отказывается. Насчет князя все решили, что сержант шутит.
Погасли лампы. Установилась тишина. И 1947 год точно по Диккенсу вступил в тупичок в Милл-Хилле. Почему-то принято думать, будто в Англии все осталось таким, как было во времена Диккенса, даже Новый год. Правда, зимой, когда дороги заметены снегом, ночная тишина становится особенно глубокой. И все вокруг напоминает английскую сказку — когда раз в десять лет приходит такая вот суровая зима. Дороги становятся грязными только с наступлением дня. Тогда же умолкают вопли насилуемых кошек и горловое мяуканье котов — еженощная симфония Лондона.
После этой тревожной ночи в Милл-Хилле стали больше спрашивать об иностранцах.
Когда его жена заснула, иностранец долго еще стоял в темноте у окна, залепленного снегом. Магия этой ночи, белой, искрящейся кристаллами снежинок, зачаровала его. Какое колдовство в этой ночи, в безмолвии занесенной снегом последней ночи уходящего года. И хотя он ужасался при мысли о том, что в будущем его, возможно, ждут еще более тяжкие испытания, все же вьюжная круговерть на какое-то мгновение успокоила его. Есть в мире потаенная красота, ее встретишь повсюду. Это — Россия, и Англия под снежным покровом превращается в нее. Этой ночью слились воедино картины двух разных и столь непохожих земель. И бой часов на Парламентской башне в Лондоне так странно звучит в эту ночь. Словно колокол в Санкт-Петербурге, в его детстве, с той колокольни на берегу Невы, где в своем большом доме они жили.
В последующие дни в доме иностранцев ничего не изменилось.
Снег все шел, не переставая.
Как это ни странно, но в тот год в Милл-Хилле был всего один жестянщик, а водопроводные трубы в домах то и дело замерзали и лопались. Тогда отцы общины решили вообще временно отключить в домах водоснабжение, так что даже клозеты остались без воды. Большинство жителей отправлялось за водой на станцию. Там, у водопроводной колонки, часами стояла длинная очередь мужчин, женщин и детей с ведрами и кувшинами, в которых они носили воду. (Под вечер эта картина на снегу напоминала старинные китайские миниатюры.)
В веренице водоносов однажды оказался и иностранец, до той поры многим незнакомый. В каких-то потертых драгоценных мехах, не встречающихся в Англии, он стоял, ожидая своей очереди у водопроводной колонки. В руках у него были два бачка, похожих на канистры из-под бензина. Он молчал. Лицо его было печально. Взгляд блуждал где-то вдали, словно бы все, что его окружало, было лишь сном. По всей видимости, он обладал бесконечным терпением, и когда возле обледенелой колонки начиналась толчея, он, улыбаясь, всем уступал место. Таким образом делил он с людьми и доброе и дурное. Иногда предлагал поднести ведро. Он хорошо говорил по-английски, но с каким-то нездешним, мягким, мелодичным призвуком, так что слова становились порой непонятными, ибо у обитателей лондонских пригородов филологическое воображение ограничено. (Обычно они ему отвечали единственным словом:
