Вернули меня в реальность подметальщицы мусора, очищавшие водосточную решетку... Знакомые тетки! Я ехал с ними сегодня в утреннем трамвае. Одна из них, сметая листья, стояла в таком наклоне, что я загляделся на могутные ляжки, засиверенные от холода выше чулок. Один чулок был с дырой. Уже миновав их почти, я услышал крик и оглянулся: баба внезапно упала в лужу.
- Вот же, стояла крепко, чего упала? - раздумывала она. - Видно, малец на меня глянул так. Вот нога и подвернулась.
- Он только глянул, а ты упала! - засмеялась напарница, не спеша подать руку.
Я видел, как трудно она поднималась. Может, отбила бок, не дай Бог! Но - смеялась! Вот так и надо подниматься, смеясь: "Я смеюсь и умираю" (Генрих Гейне).
Часть пятая. Прощание с собой
35. "Сябра". "Русскоязычные"
Не то от плаваний-скитаний, перестраивавших сознание на свой лад, не то от неумения разобраться в себе, понять, что нужно, во мне постоянно жил и оберегал меня страх пред каким-то окончательным выводом или решением, которое можно сформулировать и поставить точку. Никогда я не чувствовал, что во мне совершается помимо или в соответствии с моей волей. Терялся, если нечто подходило чересчур близко, открываясь в своей сути. Всегда оно заставало врасплох и не всегда удавалось от него убежать. Мне ближе по душе не ясный день, а серый, когда свет богат оттенками. Море я тоже любил серое, с лиловым отливом, светящееся через дымку.
Но это о том, что загадочно и неуловимо, а что ловить там, где ничего для тебя нет? Зачем плестись, уговаривая себя, к чужим людям, которые не хотят тебя знать? Сидеть среди них, мучиться немотой, глухотой, угнетать себя? Или от того, что ты изменился сам, они в чем-то изменились? Никто из них ничем не поделится с тобой и ничему тебя не научит. И не обманывай себя этой красивой аллеей, по которой идешь, со стволами деревьев, наклоненных с обеих сторон и сплетенных поверху ветвями. Не успокаивай, что от чего-то себя уберег, если обминул домиками и аллеей ту улицу, к которой побоялся выйти напрямик. Ты все равно к ней выйдешь, ты все равно ее не обминешь. И тогда жизнь, от которой убегал и прятался, положит на тебя лапу: ты мой, я тобой владею, ты моя собственность!..
Вот уже вышел, остановился.
С левой стороны, как с двух шагов, к чему я не мог привыкнуть, открылась Круглая площадь с обелиском. Для меня как открылся зловещий оскал столицы. В этом месте не так уж давно я едва не угодил в одну из расставленных ловушек. Вернувшись из плаванья среди сахалинских льдов, я нарвался на "подсов" в самом центре Минска.
Вот к чему привел один из редких выходов в город с Натальей.
Тогда спустились от стереокино "Мир", где просмотрели голографический примитив, вот сюда, к Круглой площади, и стали на той стороне в очередь на таксомотор. Видим: Шкляра с развевающимся шарфом, под руку с зеленоглазой фурией... Будет он на очередь смотреть! Метнулся в обход, сунул в руку водителю. Кричит нам: "Залезайте!" Я бы успел, но Наталья не поддалась, и какой-то тип начал разоряться, - и они укатили. Переживая, что упустил Шкляру, я, еще морской, свободный, не зажатый ничем, не удержался. Подошел к типу и попросил его замолчать. Тип притих, смылся - и вернулся со сворой. Он оказался ментом, нас повели.
В Советском отделении милиции раскрыли мои документы: выписан из Владивостока, нигде не живет, не работает, - кто такой? Ясно, что привели не для того, чтоб установить личность. Рядом с дежурным сидел еще один, выделяясь даже среди этой оголтелой ночной своры: с серым лицом, узкий вроде, но металлический, мент-уголовник. Пока дежурный пытал допросом, этот профессиональный костолом дрожал от нетерпения меня заполучить. Вставал, садился, похрустывал пальцами... Так бабу не ждут в постели, как он меня ждал! Мне потом рассказывал один знакомый, как бьют в Советском отделении: "Как даст, так оглянешься: кто так умеет?" Мне б они не дали оглянуться: отбили б печень, почки, легкие, сделали б порок сердца... Иди, пиши свои творения!..
Что меня спасло? Одеваясь дома, из привычки жить в закрытом городе, я взял с собой пограничный пропуск. В нем мне, как писателю, разрешалось бывать в местах с усиленным погранрежимом. Престижная бумажка их отрезвила. Дежурный сложил документы, протянул: "Свободны". А если б я был без бумажки? Зачем мне ее было брать?
В тот день для меня открылась истина: "Владивосток - не Минск, а ты не Шкляра".
