Пожил недолго у Бати в Мстиславле, а потом, когда училище перевели в Кричев, зажил самостоятельно. В Мстиславле я изведал последствия бушевавшей вражды между бабкой Шифрой и семьей Бати. «Мотором» была Матка, от которой я терпел укоры и попреки. Постоянный фон им создавало змеиное шипение старухи, ее матери, ненавидевшей меня неотвязчивой, липкой, жалкой еврейской ненавистью, питавшей и полнившей ее убогую старость. От той жизни осталось посещение театра, дававшего гастроль в школе глухих и немых, где преподавал музыку отец. Меня не хотели брать, Батя настоял. Показывали смешное, я не выдержал и расхохотался. Меня выгнали из зала за неумение себя вести. Как-то, качая их первенца Гришу, я заметил на столе хрустящую горбушку свежего белого хлеба. Как до нее добраться? Гриша, лишь я отпускал коляску, начинал орать. Качнул посильней, рванулся к хлебу, но не успел. Гриша вывалился на пол, меня накрыла старуха и разразился скандал. Живя один, я уже не навещал бабку Шифру. Получал от нее письма и посылки. В этих ящиках-скринках половину места занимала испеченная буханка хлеба и масло, очень вкусное, домашнее. Бабка выдавливала его в маслобойке. Посылка шла долго, хлеб черствел, плесневел, масло пахло «елкой». Я не привык есть порченное, рос чистоплюем: если замечал в супе волосок, выливал на огород. Не вскрывая, выбрасывал я эти ящики в овраг по дороге в училище. Бабка сохраняла квитанции от посылок, как документ, что мне помогала. Эти квитанции обязывали и меня заботиться о ней. В Кричев она переехала жить перед тем, как сгорел дом в Рясне. Там похоронила двух или трех своих мужей, намного ее моложе. Ей было под 90, а она имела семидесятилетнего старика и прятала от него паспорт, чтоб он не догадался, сколько ей лет. Она жаловалась в письмах в Москву тете Мане, что я не помогаю ничем. Тетя Маня, ее племянница, интеллигентка, выходец из Рясны, любившая «гоя», единственного партизана в наших краях, вышла за нелюбимого скупого еврея, имела от него нездоровых детей и жила, увядая. Тетя Маня сочувствовала бабке Шифре, думая, что я процветаю в Минске, как писатель Лев Шейнин, мой родственник, в Москве. Бабка получала от тети Мани крупу и макароны и пыталась всучить мне, когда я приезжал. Отказываясь от крупы, я, уезжая, забирал те деньги, что бабка для меня скопила или уворовала у своих мужей.
Выкладывая все это о бабке Шифре, я не забываю, что собираюсь свести ее с Ниной Григорьевной. Сам не знаю, как я проскочу это место. Мне дико видеть их даже в одной строке. Вот я и не спешу, и вообще сомневаюсь: имею ли я право судить-рядить о Нине Григорьевне в ее собственном доме? Ведь я ей не сын, не внук, а ее нелюбовь отвергает любое вмешательство такого рода. Да и мне ли быть судьей, если я отдал бабку Шифру на растерзание батиной семье?
Пока суд да дело, я хотел бы вернуться к тем годам, когда ездил в Кричев к бабке Шифре. Я ездил не исключительно, чтоб ее повидать. Так я ездил к Бате и Нине Григорьевне. Приезжал на съемки с телевидением или с кино. По этой причине, в равной мере, я обязан разделить свой приезд между бабкой Шифрой и геройским пацаном, которого я там открыл. Или я не знаю, что никто, кроме меня, не скажет о геройском пацане? Я и сам пять минут назад не держал в мыслях никакого пацана. Как, впрочем, и бабку Шифру.
Было: лето, утро, открыл глаза в гостинице. Приснилось, что умерла бабка Шифра. Уже три дня я в ее райцентре, а так и не выбрался к ней. Особо и не волновался за приснившуюся смерть. Давным-давно я похоронил бабку в своей приключенческой повести о Рясне и не беспокоился за нее. Режиссер фильма Толя Сакевич еще спал, завернувшись в смятую простыню. Его славянское лицо с древней иудейской темнотой было необычайно красиво. Даже после питья и утех с райкомовской официанткой Лидой. Толя стянул с нее всю простыню, она лежала, свесив волосы до пола и круто повернувшись, как в рывке. С минуту я тупо созерцал ее истертые ягодицы и широкие кавалерийские бедра. На столе был набор вин и водок со вчерашнего пикника: «Империал», «Манго-ликер», «Барбаросса», чешский «Кристалл», «Серлоф-водка». Мы снимали фильм о белорусском пионере-герое Василии Козлове. Вчера мы не только пили, но и покрутились по лесным дорогам вокруг поселка Круглое, где воевал мальчик и была его могила. Толя выбил заказ, а мне что? Лишь бы гонорар… На столе была и закуска, но я не стал ни пить, ни есть, решил опохмелиться пробежкой.
Оделся и вышел в так называемый холл с пыльными занавесками. Приятная, уютная деревянная гостиница для гостей, с печным отоплением. Ночью для нас протапливали специально, несмотря на лето. Когда спадала жара, в комнатах становилось сыро. Все спали, я спустился по скрипучей лестнице с перилами. На ступенях лежали уснувшие мотыли. Жуткое количество мотылей слеталось сюда под вечер, чтоб покружиться в свете фонаря, единственного в переулке. И вот они, бархатные, лежали… Некому, что ли, подмести?
