Наталья сидела, комкая деньги, пытаясь припомнить. Пришла из магазина, расстроенная из-за невыносимых цен. Могла и пропустить, что сказала мать, спеша навстречу, чтоб подать тапочки. Я сам удивлялся, что запомнил. Или я в туалете знаю, что делаю? В голове вертятся строчки, сижу, как за столом, и складываю их. Значит, запали слова. Опять все закипело, даже рукопись не остудила моей вражды. Вспомнил еще: за что-то грубо осадил Наталью. Наталья не запомнила, сказав, что я был внимателен к ней. А теща? Чуть пол не пробила своей палкой, без слова утопав, взбешенная и разъяренная… От этого и ее склероз, действующий в одну сторону: не знать, не запоминать, что я живу в своей квартире, плачу за проживание и что, собственно, она у меня в гостях.
- Объясняй ей буквально: почему я сижу здесь? Она думает, что я 17 часов слушаю музыку. Вот ты угадала, что у меня пошли слова. Рад, что ты поняла. Так объясни ей, что слова не просто так идут. Такой же труд, как у Олега, как у тебя. Гораздо легче сидеть у телевизора, следить за всеми и кричать:” Наташа, ты взяла деньги?” Пойми, она ничего не хочет знать про меня. Только то, что себе внушила. Вот ты ей и говори, а я тебе буду за это платить. Ты ведь не хочешь, чтоб я сейчас вышел и сказал: «Нина Григорьевна, смотрите: я даю Наташе деньги. Пожалуйста, запомните!»
Наталья смотрела на меня во все глаза, рука у нее тряслась с деньгами, я видел, что она сейчас заплачет.
- Ты меня беспокоишь, что с тобой? Ничего не говори! Мне надо еще готовить планы… Я из-за тебя не высплюсь, а знаешь, как дети чувствуют состояние? От них не скроешь, больна ты или не в духе. Расстроюсь - завтра будет пропащий день. Он уже пропал.
Вынул из стола последние бумажки, оставшиеся от разменянных долларов, и отдал ей:
- Верни.
- Что?
- Верни день, который пропал.
- Ты даже не представляешь, как трудно сейчас с детьми. Нет, обожди…
Сейчас - пока не выговорится!… Все правильно сказала она про своих дошколят. Там, в детском садике, ее встретят не только, как самую красивую маму, которая учит читать и писать. А еще и как странницу из того мира, где всегда тепло и уютно. Увидев ее, они убедятся, что такой мир еще не исчез, если оттуда приходит Наталья Илларионовна… Как же ей надо держаться, чтоб не поколебать ясных глазенок, видящих глубоко! Будь она в Южной Корее, она б принадлежала к высокому сословию, ходила в дорогом кимоно, и при входе в фешенебельный супермаркет служительница, признав ее и кланяясь в пояс, приняла б Натальин зонтик, как свечу в буддийском храме. А здесь она, гений каторжного труда, превосходившая на голову всех, кто с ней трудился, - своим талантом любить детей, - она, Наталья, робкая и беззащитная без своих дошколят, жила бы в своей стране, как нищенка. Я видел, как она шла с работы, маленькая, в беретике, давно вышедшем из моды, в рыжей, не по размеру, Аниной куртке, не в лучших сапогах, которые не могла заменить из-за ушиба ноги; смотрел, как подходит к дому, выстояв уже очередь в магазине, что-то купив по бросовой цене, а потом слышал, как поднимается в квартиру, чтоб, отдав последние силы, набраться новых: у мамы, у Олега с Аней и - в последнюю очередь - у меня.
- Послушай, странно! Отчего я невзлюбил Нину Григорьевну?
- Я даже мысли не допускаю, что ты можешь ее ненавидеть. Или мало она сделала нам добра? Подумай, человеку 85 лет! Вы же больше не увидитесь. Вам надо помириться, чтоб у нее не осталось… - Я уже не мог выдержать. Мне хотелось заткнуть уши: когда она договорит! -…чтоб с ней не случилось такого, как с твоей бабушкой…
- Что ты сказала?
- Надо хоть маму избавить от такой старости.
Господи! Она меня сама навела…
- Я сейчас подумаю над тем, что ты сказала. Меня самого беспокоят наши отношения. Ведь я ее уважал, и вдруг уважать перестал. Если я виноват, то я выйду и покаюсь.
- Если будешь выходить, поглядывай за тараканами. Вроде опять появились.
Хорошая у нее получилась концовка - насчет тараканов! Прямо, как лыко в строку… Что ж, она хозяйка, ее и тараканы должны беспокоить… А что беспокоит меня? Да именно то, из-за чего она приходила: мои отношения с Ниной Григорьевной. Как я ни забывался за столом, всегда слышал, как она ходит. Это мой антипод, детонатор, вечный фитиль в семье: теща. У кого же ее нет? Никаких ссор, чтоб мы с ней ругались, ломали копья… Всегда я ее уважал, нельзя не уважать. И вот: она стала старая и беспомощная - и я ее уважать перестал. Не то слово! Не могу ее видеть, меня от нее воротит. Не будь Ближнего, я б уже уехал на Дальний Восток. В чем причина? Сама Наталья подсказала мне: моя бабка Шифра.
Бойся хороших концовок! Ты загляделся в морскую даль и забыл про все. Ты забыл про бабку Шифру! Ты забыл про тех старушек, которых видел в израильском посольстве… Две старушки из Бобруйска: одна глухая, другая не умеет писать. Невозможно описать, чего им стоили справки об умерших мужьях и расстрелянных отцах. И в то же время они были куда счастливее твоей бабки Шифры.
