Аврора, то есть Утренняя Заря, в восхождении ее заставляет вспомнить изначально зрелое Красное Солнышко, действие имени которого пропитывает десять последующих веков. Ибо нынешняя новая эра началась движением вспять к заре от полудня, к заре, утвердившейся именем на борту трехтрубного корабля, противопоставившего себя Зимнему — то есть уже потустороннему Дворцу истекавшей кровью династии. Аврора-Утренняя Заря в восхождении ея. Если прочитать имя Ея Духа в семитическом направлении, получится его истинное имя Нин-Эль имя Бога Зари, знаменитого мужа Семирамиды, сулившего настроить висячих садов новоизбранному народу. И прежняя Северная — ныне потусторонняя — Столица приняла его имя — имя тождественное имени Ниневии, городу Львов, северных ассирийских владык. Это раскрывает собственное имя днесь южной столицы единое южному имени Ассиро-Вавилонской державы. Москва — это Вавилон. Столп цивилизации и вершина пяти морей.
Напрасно жаловались декаденты, будто пустуют алтари. Авроре было где обагрить лик, и стыдно, что поэты Серебряного Века не разглядели в ней Эриннию.
Заспорили некогда жены Владыки Тварей:
— Какого цвета хвост Коня Утренней Зари Уччайхшраваса?
— Черный, — сказала Кадру.
— Белый, — сказала Винату.
С тех пор сын Винату Аруна, тот кого мы видим перед зарей на востоке, всегда рождается недоношенным. Революции — это окровавленные недоноски.
— Вукуб пьяный говорит, как непьяный. Что-то услышим мы от него, когда протрезвеем? — была моя следующая мысль.
Архитектора Константина Холмского несло от стены к стене. Плечами мял водосточные трубы. С одной из них свалился прямо к нему на шею по ошибке туда забравшийся как был в служебной шинели Аполлон Бавли на плечи опершегося о ту самую только что покоробленную им трубу Константина. Того отшатнуло к третьей трубе. Константин ничего не заметил, и Аполлон ничего не заметил. Пошел туда же как ни в чем не бывало.
Местный Переселенец переставлял ноги счастливый, как Гиацинт, и объявлял свое светлое простодушие, вольно декламируя пророческие стихи Пушкина все на тот же сюжет из «Царя Салтана»:
И… по-новой:
И… и… еще раз:
Три раза подряд. Точно как у Пушкина.
Тут и Холмский забормотал что-то простенькое.
— Чтобы освободить труд от капитала целесообразно воспользоваться процессом перегонки или дистилляции. Смесь обоих компонентов помещается в подогреваемый сосуд, и пары труда через охлаждаемую трубу понемногу капают в капитал. Пары капитала испаряются через с трудом проделанные поры трубы и накапливаются в Капитолии. В банке или в четвертинке. Поближе к Венере. Пора! Вина! Вина? Вино облегчило мою чистосердечную участь.
— Кто ж виноват?
— Но кто же в этом виноват — а?
— Саами виноваты?
— При чем тут ни в чем не повинный малый народ?
— Сами с усами?
— Ой, лучше не надо!
— Сусанна и старцы! Оно!
— Нет. Не то.
— Сани виноваты?
— Опять не то. Но вот оно, вот оно! ОНО!
Удивительно неинтересное подсознание было у Константина Холмского, впрочем, прекрасного архитектора.
Зато у Аполлона — о-о! Привычка внутренне ослабевать ради надобностей сочинительства действовала в нем всегда, и сила бормотухи просто налагалась на этот его обычай как споспешествующая и преждевременно разрешающая компонента. Мысли рождались по словесному оформлению этак семимесячные, однако вполне жизнеспособные и потому достойные помещения в инкубатор.
— Не стать ли и нам министрами?
— Но какой из меня министр?
И плохонького не выйдет,
Даже если насильно посадят.
И из Артемия тоже ничего не получится — Вон как раскачивается.
А какая ответственность!
Наверное, только преувеличенное чувство ответственности мешает мне стать министром.
Вот если бы я был этого чувства лишен — тогда другое дело.
Тогда я мог бы стать не одним министром,
А сразу двумя,
