Буду краткой, иначе она может застать меня за доской для письма. Слишком опасно действовать открыто.
Ему стало хуже, и ее ненависть возросла. Я ощущаю это даже во сне. Она давит на меня сильнее, чем вода. Тонуть было бы легче.
Она говорит обо мне своим друзьям, а те пересказывают своим. Слухи множатся, меня засасывает поток их ненависти. Скалы нависают с обеих сторон, оставляя мне лишь узкую светлую линию неба, и я несусь в бесконечность.
Где я упаду? У бездны нет дна. Прошлой ночью исчезло даже это глубокое ущелье, и у меня остались только ощущения. Я падала и падала в пустоту, образованную моим движением. Я несла свои страхи сквозь пустое пространство, и звезды за моей спиной не освещали мне путь.
Я должна закончить писать до ее прихода. Только вчера я видела ее. Я приоткрыла один глаз — она думала, что я сплю, — и увидела руку, задвигавшую занавеску. Как она быстро повернулась, когда увидела, что я проснулась! Ее одежда прошуршала по полу, как крылья насекомого; но ее выдал запах духов.
Я должна как можно скорее предупредить его о ее намерениях, прежде чем он начнет падать, как я. Я видела, как он балансировал над краем. Когда-то мы оба упали в бездну — бездну любви, в это черное беспамятство, но я не позволю ему упасть снова из-за ее ненависти.
Далеко ли то место, которое я ищу? Там холмы или долины? Когда-то я была долиной, моя белая кожа была покрыта трепещущими листьями, тело терялось в изобилии азалий.
Неужели я опять потеряю себя? Длинноствольные буки будут приветствовать меня. Каштаны раскроют надо мной свой шатер. Священные груши выгнут ветви над моей головой.
Все неизведанное откроется мне. Деревья гинкго распустят свои бледно-зеленые веерообразные листья. Раковины раскроют свои сокровища. Песня зяблика станет понятной для меня, слова, запечатленные в камнях и деревьях, откроют свои значения.
Тогда меня не будет нигде. Я не буду оставлять следов. Вороны станут все так же кружить; куда-то торопиться гонцы; колеса повозок оставят свои отпечатки на тропах, по которым я проходила.
В долине раскинулось просторное зеленое поле; блестят мокрые рисовые побеги. Мои шлепанцы увязают в иле. Легкий ветерок раздвигает стебли, и я вижу их лица — одновременно невинные и полные знанием прошлого опыта. Двое детей: один из них еще не говорит, а другой уже перешагнул эту грань, один вселяет новую надежду, другой вне ее пределов.
Неужели они помогут мне возродиться, эти двое детей, которых я ищу? В их глазах я вижу отражение их отсутствующих отцов. Я ложусь и слушаю, как они говорят. Над нами колышется трава, лепечет что-то на своем языке.
Когда я вечером возвратилась в свои комнаты, записка лежала около моей подушки. Я отсутствовала менее часа, прогуливалась в садах Сисинден. Это была угроза, как и в прошлый раз. По почерку нельзя было определить отправителя, но мне это не требовалось. Ее имя известно: мой вероломный друг, мой сладкоречивый враг, мой лживый двойник.
Она вырвала стих из сутр и приклеила его на листок желтой бумаги. Нет необходимости объяснять, кто это сделал:
Она и сейчас подслушивает меня. Но я не стану возмущаться, не доставлю ей такого удовольствия.
Когда я пишу эти строки, мои руки еще хранят его запах, волосы растрепаны, на теле остались отметины. Неистовство — какие слова начертало оно на моем теле, подобно священнослужителю, рисующему магические знаки на трупе? Я стараюсь прочесть их, но свет слишком тускл. Здесь, на запястье, слабая красная линия. Что она означает? На впадине бедра две отметины — следы того же страстного движения; о чем они говорят? Когда они исчезнут? Тогда же, когда исчезнет его запах, или позже? А может быть, они сохранятся до тех пор, пока в его взгляде не иссякнет мольба, с которой он обращался ко мне?
— Скажи, почему ты плачешь?
Я лежала на его постели и смотрела сквозь открытые окна в сад. Наступили зеленые сумерки. Ласточки летали низко. Пахло лавром. Все увядало, сходило на нет, исчезало на моих глазах. Сырой воздух переполнил мою грудь, я зарыдала; он нежно поглаживал меня по лицу, вытирая слезы.
— Не надо так горько плакать. Расскажи мне, в чем дело.
И я рассказал ему, что могла, о заговоре против Рейзея и угрозах Изуми.
— Почему именно тебя она обвиняет?
— Потому что она меня ненавидит.
— Для ненависти должны быть причины.
— У нее много причин ненавидеть меня, как и у меня — ненавидеть ее.
— Я не думал, что ты способна ненавидеть.
— О да, не нужно сходить с ума, чтобы ненавидеть.
— Кто говорит, что ты сумасшедшая?
— Разве ты не слышал? — Его простодушие удивило меня; мне бы не хотелось верить, что он был неискренен.
— Слышал, что ты сумасшедшая? Нет.
— А сам ты так не думаешь?
— Даже тех, кто не сошел с ума, ненависть заставляет совершать безумные поступки.
Я задрожала.
