Роман в сонетах полностью

Я потерял последнюю надежду…

А форму у сонета сохранил.

И ты не веришь в чувство графомана.

Ты ждешь, пока в пустых строках романа

Кровь не размоет высохших чернил.

Пожертвовал бы я своим “героем”,

Когда б “героем” этим не был сам.

Приятно кончить барабанным боем

И облегченно волю дать слезам:

“Покойник был поэт, а каково им

Всю жизнь, как в детстве, верить чудесам?

Во имя бреда жертвовать покоем

Своим и не давать покоя нам?

“Покойник был вообще довольно мил.

Жаль только, что бедняга поспешил —

Не дописал своей последней строчки.

Покойник был вообще довольно смел.

Жаль только, что бедняга не сумел

Не в жизни, а в стихах “дойти до точки”.

Только в воскресенье я тебя не вижу.

Только в воскресенье – незачем спешить,

Чтобы встать пораньше, чтобы быть поближе,

Чтобы сам не знаю, что тебе внушить.

Выжил из ума я или просто – выжил?

Это ты лишь можешь правильно решить.

А пока что, молча, на судьбу обижен,

Я стою в сторонке, чтоб не мельтешить.

Ты проходишь мимо. В понедельник – мимо,

И во вторник – мимо, и в субботу – вновь.

И тебя не тронет участь нелюдима,

Только, чуть нахмурясь, изогнется бровь.

А ему-то надо – все и ничего —

Ласкового взгляда, взгляда твоего.

С точки зренья посторонних,

Знаю, я – ничтожен:

Как отвергнутый поклонник,

И как верный – тоже.

Я для них – живой покойник,

Сколько бы ни прожил

В областях потусторонних,

На Парнас похожих.

Знаю: в том, что я – поэт,

Удивительного нет:

Говорят, всегда излишек

Эдаких поэтов…

Кто ж из них тебе напишет

Семьдесят сонетов?

Я томился, как в копилке,

Но твоею лаской

Извлечен был из бутылки,

Как Хоттабыч в сказке.

Чудеса! Чешу в затылке:

Колобродят в пляске

Поэтические жилки

Вековой закваски.

Но тебе – не до чудес.

Зря я из бутылки лез.

И из кожи – тоже.

Джинн обижен, но ему

“Лезть в бутылку” – ни к чему:

Это не поможет.

За стальной полтинник на Кузнечном рынке

(Это по пути мне и не далеко),

Может, по привычке, может по старинке,

Но купить цветы мне – для тебя легко.

Не торгуясь долго, с ходу, без волынки,

Не задумываясь слишком глубоко,

Я куплю цветочки у седой грузинки,

Даже вспомню что-то вроде “Сулико”…

А потом я вспомню, что цветов – не надо,

Так как ты не любишь долго быть в долгу.

Что стальной полтинник! Всю казну Багдада

Я бы отдал, только чем тут помогу?…

Может быть, поможет выслать заказным

Тысячу сонетов из своей казны?

Тысяча сонетов! Это слишком много.

Тысяча сонетов!.. Тут простой подсчет:

Если в день по штуке – нужного итога

Я смогу достигнуть лишь на третий год.

Ну, а если взяться честно, без подлога,

То на этот “подвиг” десять лет уйдет!

Замысел достойный, но в душе тревога:

Станешь ли ты ждать-то? Время-то не ждет.

В век преодоленья звуковых барьеров

Нет таких рекордов, нет таких примеров,

И, наверно, все же это неспроста.

Да и я бы, право, рассуждал иначе,

Если бы талантом был я побогаче…

Может быть, поладим мы на первых ста?…

Всегда я был смешон, застенчив, робок,

Всегда я пред тобой благоговел.

Скрывая дрожь священного озноба,

Его преодолеть я не умел.

Как это точно сказано: “ зазноба “ —

“Озноб” здесь от “заноз” любовных стрел.

Недаром только в лексиконе сноба

Эпитет этот места не имел.

Я мог бы вскрыть связь нравственных основ

С лингвистикой, с корнями разных слов…

Но это лишь обманчивая внешность,

Но это только – призрачный покой:

В разлуке – неистраченная нежность

Становится мучительной тоской.

Как зимой наступившее лето,

Как восторг ставшей явью мечты,

Мне как будто приснилось все это:

Замок в пушкинском парке и ты.

В ботиках и в пальтишко одета,

Ты читала стихи про цветы,

Не мои, а другого поэта, —

Я был нем, как под снегом кусты.

А теперь весь покрытый листами

В кровеносных прожилках стихов

Я тянусь к тебе всеми ветвями,

Нежным лепетом всех лепестков.

И как солнышко светом сквозь тучи,

Ты меня то ласкаешь, то мучишь.

Московское шоссе, дом двадцать пять,

Автобус триста восемьдесят третий… —

Стихи – твой точный адрес – и опять

Ты пробуждаешь музыку в поэте.

Случайно ли так музыке подстать

Все, что с тобою связано на свете?

Я это не пытался объяснять:

Я этому поверил как примете.

Есть множество загадочных примет.

Одни – приметы неудач и бед,

Другие – счастья, скажем – две макушки.

Я верю в них, надежду затая,

Я верю, что не зря, любовь моя,

Тебя зовут – Любовь, а город – Пушкин.

Мне снилась ты, любимая моя,

Мне снилось, что ты ласкова со мною,

И с трепетом надежд проснулся я

И грезил целый день тобой одною.

Тобой одной, избравшею меня,