Эта чувствительная к холоду, постоянно зябнущая амазонка, закутанная по самые глаза в песцовый мех так, что ее почти не видно в складках пышной шубы, все скачет и скачет по разорванным на части, раздробленным телам своих испускающих дух жертв и читает наизусть стихи и поэмы о любви. В своих дворцах она создает «живые картины» на религиозные темы, — которые вскоре превращаются в картины смерти, — и изображаются на этих «полотнах» жития святого Себастиана, святой Агаты и святой Бландины, история святого Иоанна-Крестителя и Саломеи, а также история мученической смерти святой Анжелики, погибшей во времена правления Диоклетиана после долгих жестоких пыток и в конце концов распиленной пополам (ноги ее были широко разведены в стороны и привязаны к железным крюкам) от лобка до талии.
В один прекрасный день она позирует иконописцу в костюме итальянской мадонны с бриллиантовым венцом на золотистых волосах (случилось это после разграбления церкви); однако же если в верхней части полотна она и в самом деле походит на святую, то в нижней — поза ее тела такова, что полы бледно-голубого бархатного платья разошлись и виден ее рыжевато-розовый лобок, а у ее ног лежит бездыханный мальчик, которого она только что задушила, и его кровью обагрены ее унизанные кольцами руки. Говорят, она часто играет на своем излюбленном музыкальном инструменте — цыганской скрипке, — когда подвергает пыткам своих случайных любовников, избранных лишь для утех одной ночи. Она любит музыку, плотскую любовь, кружева, духи, возбуждающие напитки…
Каждую ночь в один и тот же час, как раз перед рассветом, вернее, перед тем, как в первый раз прокричит петух, она оказывается во власти одного и того же кошмара. Ей снится, что она лежит на своем ложе и ее осаждают какие-то мерзкие, отвратительные твари со странными кольчатыми телами, похожими на тела червей, с мягкими панцирями, с длинными усиками-щупальцами, с бесчисленным количеством крючковатых лапок и с острыми челюстями, способными при укусах источать яд. Они ползут отовсюду, со всех сторон одновременно, неумолимо и непреклонно приближаясь к ее обнаженному телу, скованному ужасом настолько, что оно не способно даже шелохнуться. Эти гадкие создания — нечто среднее между крабом и многоножкой-мухоловкой, между клопом и пауком, какая-то дикая, невообразимая смесь. Должно быть, когда она спала, ее, сочтя по ошибке умершей, положили в могилу, и вот теперь она отдана живьем на съедение насекомым-паразитам, пожирающим трупы. Их здесь несметные полчища, они просто кишмя кишат, и в этой копошащейся массе она различает и крохотных козявок размером не больше ногтя, и настоящих зверюг, превосходящих по толщине руку палача… Они уже взбираются по ее ногам, ползут по бедрам, они уже начинают проникать во все отверстия ее беззащитного тела…
Кровожадная императрица просыпается даже не с криком, а с воем. «Пощади! Пощади, Бог мой! Пощади!» И чтобы умилостивить и успокоить этого бога своих ночных страхов, ей нужно будет завтра совершить еще более грандиозные, еще более жуткие преступления в надежде таким образом прогнать призраков, преследующих ее. Завтра она будет вновь лететь галопом по бескрайним степям, круша и разоряя все на своем пути. Она уже мечтает о красивых мускулистых юношах или о свеженьких девушках-подростках с нежными глазами ланей, которых она заставит корчиться под пытками… Она уже слышит их стоны и крики… Возлежа на мягких шелковистых мехах голубых песцов, она, разгорячась от этих мыслей и покрывшись испариной, начинает медленно себя ласкать.
Я продвигаюсь вперед с чувством постепенно нарастающей тревоги, быть может, даже с дурным предчувствием, в любом случае я медленно продвигаюсь вперед по какому-то подземелью, загроможденному (пожалуй, даже забитому, заваленному до предела, несмотря на то, что размеры его, без сомнения, довольно велики) какими-то предметами, по подземелью, которое, как мне представляется в воображении, изобилует ловушками, оно ими переполнено, засорено, напичкано, они в нем кишмя кишат (я чуть не сказал, что они его разъели и испортили до такой степени, что оно начало гнить)… В некоторых местах достаточно светло, хотя невозможно определить, откуда падает свет и почему совсем рядом с освещенным пространством чернеют дыры, где сгустился плотный и словно бы какой-то вязкий, липкий мрак. Однако даже там, где достаточно светло, сама четкость линий вызывает некоторые подозрения, так было бы очень трудно связать эти излишне четкие фрагменты, чрезвычайно тщательно прорисованные (контуры без единой помарки очерчены тонким и очень острым граверным резцом или пером) с каким-либо поддающимся опознанию и распознанию образом или изображением всего ансамбля.
