Этот тоненький дрожащий звоночек, словно доносящийся из дальнего далека, из какого-то сна, звучит сейчас и в конце «Трансъевропейского экспресса», когда падает обратно на подушку хорошенькая головка безжизненной Мари-Франс Пизье, привязанной к своей огромной медной кровати. Трентиньян, только что ее задушивший, выпускает наконец из рук свою жертву и потихоньку уходит. Бесчувственные тела, задранные платья и окровавленные промежности фигурируют также и в «Прекрасной пленнице», и в «Игре с огнем» (где мы видим также нежную Анисё Альвина в мундире вермахта, с ее длинными золотистыми волосами, выбивающимися из-под слишком тяжелой для такого хрупкого создания каски), а еще — если мне не изменяет память — в «Преступной жизни Арчибальда Круса». Что же касается хрустального бокала, разлетающегося на тысячи сверкающих осколков, падающих на гладкий мрамор, то этот образ упорно возникает на протяжении всего моего творчества, почти во всех моих скромных книжках.
А прекрасная Анжелика исчезла, пропала без вести на фронте в Нормандии в июле 1944 года. Ей удалось тогда под чужим именем, разумеется, с коротко остриженными волосами (всего-то длиной в два сантиметра) и с сильно перетянутой бинтами грудью, в самом начале высадки американцев на побережье Франции, попасть в элитную войсковую боевую часть, а именно — в дивизию «Фюрер», где ей благодаря пособничеству одного капитана — как говорят — опять-таки удалось избежать обследования на призывной комиссии и прочих осмотров, через которые ей пройти было бы крайне затруднительно. Тело ее так никогда и не было найдено. Довольно часто я внушаю себе мысль, что она, может быть, похоронена здесь, в парке Мениля, похоронена тайно.
Во время войны в моем большом доме, тогда еще мне не принадлежавшем, располагался вспомогательный полевой госпиталь, и, быть может, именно потому, что на крыше был намалеван большой красный крест, дом избежал печальной участи превратиться в развалины. Хозяйка соседней фермы дала мне недавно фотографию, сделанную именно в то время братом одного молоденького солдатика, погибшего на опушке рощи. На фотографии запечатлена долина под большими буками, та самая, что расположена метрах в тридцати от дома; я, находясь у себя в кабинете, могу видеть ее из третьего окна, хотя мне и немного мешает островерхий щипец западного ската крыши. Так вот, на фотографии видно, что земля на поляне (или в долинке, если угодно) свежеперекопана, над ней поднимаются тринадцать могильных холмиков, на которых установлены тринадцать деревянных, выкрашенных белой краской крестов с традиционными надписями — сведениями о тех, кто недавно был захоронен в этих могилах; у подножия крестов лежат маленькие букетики полевых цветов.
На крестах могил первого ряда под знаменитым в те времена символом СС из двух косых молний, представлявших собой древнегерманский рунический знак, можно легко прочесть четко выписанные имена и фамилии, начертанные готическим шрифтом, а также даты рождения погибших.
Последняя строчка, заполненная уже гораздо более мелкими буквами, представляет собой на каждой надписи некий набор сокращений, одинаково заканчивающихся неизменным мрачным «рефреном»: «дивизия Фюрер». Так вот, один из этих Эрнстов или Генрихов, как мне кажется, вполне мог быть на деле Анжеликой. Им всем было по 17–18 лет, и именно под одним из этих крестов, возможно, под чужим именем, она и лежит, вернее, лежит та ничтожная кучка праха, что от нее осталась. Позднее все останки немецких солдат были перезахоронены на большом военном кладбище, под одинаковыми стандартными крестами, выстроившимися в строгие ряды, словно виноградные лозы, и с этих крестов проклятый знак уже был стыдливо убран.
«Счастливы те, что умерли, ибо они вернулись на первые нивы первой земли, счастливы те, что погибли в справедливой войне…» А как же другие? Что стало с теми, кто, полагая, что служит во славу своей Родины, гибли, даже не понимая того, не имея возможности осознать (ведь это были почти дети), что гибнут за неправое дело! На стороне злой силы Истории, я хочу сказать, на стороне ужаса, безумия и варварства. Что стало с ними в раю для воинов, которых анку с глубокой печалью в сердце выкашивает на полях сражений, собирая свой скорбный урожай? Быть может, эти несчастные герои, умиравшие за неправое и чудовищное по своей жестокости дело, приговорены навечно к скитаниям по заснеженным равнинам, где капля за каплей еще сочится кровь их жертв? Бесчисленные легенды, передающиеся из уст в уста по нашим деревням среди подверженных галлюцинациям суеверных жителей, могут, по крайней мере, служить тому подтверждением…
