Я думаю о том, что она, наверное, предается таким же забавам и в компании более зрелых по возрасту мальчишек. Но со мной она, должно быть, чувствует себя в большей безопасности, ибо со мной она ощущает себя хозяйкой положения, у нее, как говорится, все козыри на руках. Мой слишком юный возраст, робкий и смущенный вид, мой ломающийся голос, которым я и пользоваться-то стараюсь как можно меньше, потому что опасаюсь «пустить петуха», а также и то, что я, несомненно, еще неопытен с женщинами, то есть, короче говоря, еще девственник, — все успокаивает ее и позволяет ей заходить в опасном подстрекательстве гораздо дальше, чем со взрослыми парнями. Она возмещает недостаток серьезности в наших отношениях, то есть отсутствие всякого реального риска в моих объятиях для самой себя, тем, что бесстыдно и дерзко провоцирует меня на грубость, прямо-таки призывает меня к применению силы и к непристойным деяниям. В каком-то смысле она смеется надо мной, даже издевается, но только в некотором смысле, потому что я довольно быстро постигаю науку пользоваться ею, получать от нее удовольствие, разумеется, тайком, когда она позволяет нашим объятиям немного подзатянуться.
Дети, живущие за городом, даже если и не на ферме, в очень раннем возрасте уже видят разгоряченную течкой суку, которую преследуют кобели и принуждают попеременно к длительным и болезненным спариваниям; они видят, как молоденькую телку ведут к быку, который вдвое тяжелее и массивнее ее, они наблюдают, как он ей лижет влажную, истекающую слизью вульву перед тем, как нанести ей «кинжальный удар», наблюдают они и за тем, как взрослые иногда вынуждены помогать жеребцу ввести свой «мужской жезл» в половой орган кобылицы, если он у него слишком велик и неповоротлив. Что же касается Анжелики, то она доверительно рассказывает мне с каким-то священным и в то же время сладострастным ужасом всякие истории про жестокие изнасилования, если верить ей, приключившиеся с девушками-подростками и девочками, живущими совсем рядом, по соседству, причем некоторые из этих историй в ее интерпретации для придания пущей пикантности и интереса заканчивались сценой удушения малолетней жертвы, чье бездыханное и истерзанное тело потом якобы находили в какой-нибудь канаве, еще теплое и окровавленное во всех самых «интересных» местах.
Заставив меня разделить свои треволнения рассказом о некоторых новых интимных деталях, связанных с подобными случаями, когда мы лежали, тесно прижавшись друг к другу на теплом песке у подножия скал, она вдруг тихо-тихо шепчет мне на ухо, словно делая тайное признание или боясь вспугнуть своими словами какую-то птицу: «Ты можешь заглянуть мне под юбку, если хочешь, я не надела штанишки». По правде говоря, я уже начинаю опасаться подстраиваемых ею ловушек и непредвиденных резких перемен настроения, а потому на всякий случай говорю, что это неправда. Однако так как она мне улыбается с заговорщическим видом, я, со своей стороны делая вид, что совершаю нечто совершенно невинное и игриво-кокетливое, так, пустячок, шуточку, а на самом же деле, действуя столь же осторожно и благоговейно, как мальчик из церковного хора, снимающий на алтаре квадратный лоскут розового шелка, что скрывает чашу со святыми дарами, я приподнимаю воланчики коротенького платьица в цветочек из легкой, воздушной ткани. И действительно, она там… голенькая. Под платьем ничего нет. Я вижу в самом низу ее живота небольшой треугольничек, поросший бледно-рыжеватым пушком, того же оттенка, что и ее волосы. Резким приказным тоном она коротко бросает мне: «Поцелуй!» Но прежде чем я успеваю сообразить, что к чему и как-то отреагировать, она внезапно отбрасывает мою руку, опускает юбку и вскакивает на ноги. Она стоит, неподвижная и прямая словно палка, в двух шагах от меня и смотрит, как я тщетно пытаюсь протереть глаза от песчинок, что полетели мне прямо в лицо, когда она вскочила (быть может, она даже сделала это нарочно?). Причем смотрит она на меня пристально и зло, с каким-то презрением, и я не понимаю, чем оно вызвано. «Каким же ты можешь быть дураком!» — заключает она с какой-то непонятной неистовой яростью, смешанной с досадой. Но приступ бешенства проходит, и через несколько секунд ее голос становится холоден и тверд, словно металл: «Я скажу маме, что ты хотел меня изнасиловать», — заявляет она.
