На следующей неделе, как оказалось, она уже напрочь все забыла, тогда как я не смел вновь приняться за старое, думая, что попал в немилость. Стоит страшная жара, предвестница грозы. Анжелика, воспользовавшись предлогом, что она якобы вымокла до нитки под проливным дождем (я заметил, что она нарочно задержалась на открытом месте под мелким и частым дождиком), в мгновение ока полностью раздевается в риге, где мы спрятались от разбушевавшейся стихии и тяжелую дверь которой она не без труда предусмотрительно закрыла. В нашем убежище очень жарко, от черепичной крыши так и пышет зноем, в этом полумраке душно и тесно, так как в помещении с фахверковыми стенами среди многочисленных балок и столбов, раскосов, подпорок и стропил громоздятся пришедшие в негодность, сломанные сеялки и веялки, высокие колеса повозок, козлы и колоды, на которых пилят и рубят дрова. Не выказывая ни тени смущения, Анжелика развешивает повсюду и раскладывает, словно на выставке, свои мокрые вещички, будто собирается подождать здесь, пока все не просохнет. Потеряв голову от охватившего меня желания, я остаюсь на месте недвижим, словно меня парализовало. Тело у нее бело-розовое, почти не тронутое загаром (что только увеличивает, обостряет ощущение его бесстыдства), а «тайные» части, обычно скрытые одеждой, отличаются какой-то особой белизной, молочной, что ли, и как будто бы даже светятся в темноте: маленькие круглые ягодицы, упругие и эластичные, словно покрытые не обычной кожей, а атласом (я часто сжимал их руками во время наших притворных драк, но тогда они всегда были защищены платьем и трусиками), ляжки с изгибающейся между ними впадиной, начинающие приобретать приятную округлость бедра, уже заметная талия и совсем свеженькие и «новенькие» грудки, пока еще очень небольшие, которыми она, должно быть, ужасно гордится.
Анжелика не обращает на меня внимания, но она знает, что я смотрю на нее во все глаза. И вот она спрашивает, как бы невзначай, словно бы задает самый обычный, банальный вопрос: «Ты находишь меня красивой?» Причем ведет она себя так, словно бы ответ для нее не имеет ни малейшего значения, то есть смотрит не на меня, а куда-то в другую сторону. Можно подумать, что она ищет зеркало. Не получив ответа, она принимается делать гимнастику на случайных «снарядах» (она не раз мне хвасталась, что в Париже якобы занимается классическим балетом). Покончив с упражнениями и найдя связку истрепанных веревочек, служащих для того, чтобы спутывать ноги животным, она, словно бы озаренная внезапно снизошедшим на нее вдохновением (или, напротив, осуществляя заранее хорошо продуманный план), предлагает с наигранным равнодушием: «Давай сыграем в римского легионера и рабыню-христианку». Она принимается утверждать, будто все, что нас окружает: сложные стыки и соединения балок и стропил, бороны, мотки колючей проволоки, огромные пилы с острыми длинными зубьями (чтобы распиливать бревна с еще не снятой корой), вороты, топоры и колоды — все это старинные орудия пыток; и она начинает рассказывать мне душещипательную историю о мученической смерти своей святой покровительницы, блаженной девственницы, которой в день казни как раз исполнилось тринадцать лет (так она утверждает), в 304 году от Рождества Христова. Кстати, я потом проверил эти сведения — в иллюстрированном мартирологе, найденном у старьевщика в Везон-ла-Ромен, — и оказалось, что они не соответствуют тому, что сообщает нам предание.
В тот год у Анжелики в конце сентября началась первая менструация. Или это началось уже раньше и она успешно от меня все скрывала? (Правда, тогда скрыть такое было гораздо труднее, чем теперь, ведь в то время еще не было неброских и скромных тампонов, которым сегодня делается столь шумная и восхитительная реклама.) И все же столь ранняя половая зрелость — случай исключительный для нормального ребенка в наших-то широтах. К тому же, на свою беду, я почти ничего не знал об этой тайне гинекея, не свойственной другим представительницам мира млекопитающих. Так вот, в тот достопамятный день, когда она пожелала изобразить «юную мученицу», да к тому же еще и выразила желание осмотреть мое «мужское достоинство», отличавшее меня, мальчика, от нее, девочки, Анжелика после полудня позволила мне себя целовать, ласкать и даже получить удовольствие от того, что я терся своим телом об ее совершенно обнаженное тело, причем она предпочитала в эти минуты быть привязанной к какому-нибудь столбу: быть может, ей казалось, что в таком положении у нее появляется достаточно твердое алиби, оправдывающее ее поведение и состояние всего ее пришедшего в возбуждение тела, в особенности влажную шелковистость кожи на круглых ягодицах или в углублении около паха, а также бисеринки пота на внутренней стороне бедер и на нежном лобке, покрытом мягким пушком, напоминавшим беличий мех. Она знала, что может ничего не опасаться, что я не смогу причинить ей никакого реального вреда.
