Но когда она вновь открыла свои большие глаза, цветом схожие с цветом вод океана у берегов Бретани в те дни, когда рассеянные лучи солнца еле-еле пробиваются сквозь сероватую пелену, так вот, когда она, словно внезапно пробудившись ото сна, открыла глаза, проявив характер, высвободилась из объятий паренька и бросила ему несколько кратких слов-приказов, я понял (и уж не мне ли был тем самым подан тайный знак, так как мой заинтересованный взгляд только что встретился с ее взглядом?), да, я понял, что изъявления нежности на глазах у публики со стороны, так сказать, официального, общепризнанного влюбленного поклонника, желавшего тем самым демонстрировать свое право обладания до последней минуты перед расставанием, не доставляли ей особого удовольствия: ей хотелось, чтобы он поскорее ушел, чтобы побыстрее закрыли двери вагонов, чтобы поезд дернулся и пошел, будто она опасалась, как бы ее не задержали и не заставили остаться в самый последний миг. Вскоре я узнал, что она тогда в первый раз покидала пределы Франции и для нее начинались приключения — наши приключения, но она об этом не знала.
Мой паспорт, уже отягощенный более или менее экзотическими штемпелями, придавал мне определенный вес в глазах других и в моих собственных, так сказать, содействовал становлению моего авторитета и увеличивал мое обаяние: я уже побывал в роли токаря по металлу в Баварии, участника съезда «демократов» в Праге, землекопа в Болгарии, ботаника в Марокко, инженера-исследователя на Антильских островах и в Гвинее. Мой возраст ей тоже нравился (я был самым старшим в группе). Зато моя одежда, напротив, отнюдь не свидетельствовала в мою пользу: то было время, когда я, совершенно не имея денег, охотно носил рубашки, свитера и брюки, выброшенные на свалку моими более состоятельными друзьями. Как позже мне рассказывала Катрин, я выглядел тогда как «бедный студент» (это в тридцать-то лет!), и эта оценка — очень отрицательная в ее глазах — весьма точно определяет мое тогдашнее положение, которое, впрочем, меня нисколько не заботило.
Теперь я сменил его на положение преподавателя, что с какой-то стороны мало чем отличается от «положения бедного студента», я хочу сказать, с точки зрения интеллектуальной, ибо преподаватель, как и студент, ведут примерно один образ жизни: дни, заполненные прилежной работой в уединении кабинетов и библиотек, — короче говоря, образ жизни отшельников и затворников. К тому же аудитории в прославленных больших университетах, прикрывающихся своим приобретенным за столетия авторитетом, часто бывают такими грязными и пыльными, что я до сих пор склонен читать там лекции дважды в неделю в моих самых поношенных одеяниях.
Читая сегодня утром работы, написанные осенью моими преуспевшими и далеко продвинувшимися вперед студентами, теми, что вскоре получат докторскую степень (то есть звание «доктора философии» с архаичным и весьма обманчивым названием, потому что в большинстве своем эти доктора — никакие не философы, а чистые филологи, обладающие весьма ограниченными познаниями в области философии, еще более ограниченными, чем у нас, во Франции, если только вообще обладающие какими-нибудь), так вот, просматривая эти работы, я обнаружил, что должен буду изучить многие важные тексты, которые либо мне совсем неизвестны, либо известны недостаточно хорошо, труды Хайдеггера, Бланшо, Мишеля Фуко, Делеза, к чему меня принуждают ссылки, приведенные в некоторых особо удачных письменных работах, из которых сам преподаватель, как это случается, может почерпнуть очень многое для себя. И нет ничего особо парадоксального, особо странного в том, что «бумагомарания» моих блестящих студентов прекрасно вписываются в эти мемуары, бездонные, не имеющие начала и первопричины, а быть может, и конца, мемуары, третий том которых, начатый мной в конце сентября 1988 года по возвращении на берега Миссисипи, я сейчас пишу, а вы в этот самый миг читаете.
Можно ли назвать эту работу Новой автобиографией, как называют Новым Романом литературное явление, к которому этот термин был применен и, снискав некоторое одобрение, утвердился? Или, если быть более точным, — по должным образом подкрепленному логическими построениями предложению одного студента, — ее следовало бы назвать «осознанной, или сознательной» автобиографией, то есть автобиографией, осознающей себя невозможной по определению, отдающей себе отчет в своем несовершенстве, в своей неполноте, в том, что вся она обязательно будет насквозь пронизана вымыслом, что в ней будут зиять пустоты и таиться, словно мины, апории, что ее движение, ее ход с описанием мелких жизненных фактов неизбежно будут прерывать и ломать отрывки, посвященные описаниям глубоких рефлексий, короче говоря, быть может, ее стоит называть автобиографией, осознающей свой бессознательный, неосознанный характер, свою необузданность и даже легкомыслие?
