Граф Анри, словно обжегшись, резко отдернул руку, и жест этот был нарочито, преднамеренно грубым. Девушка невольно вскрикивает, тихонько и жалобно, сдвигает ноги и робко подносит маленькую ручку к рыжеватому треугольнику, прикрывая свои истерзанные пальцами де Коринта половые органы. Граф молча, пристально, в упор, невозмутимо и бесстрастно смотрит на субъекта в железных очках, на лице которого застыла какая-то очень неприятная ухмылка, ехидная, вызывающая, провокационная, быть может, даже угрожающе-опасная, обнажающая зубы. После довольно продолжительного молчания он говорит:
— Не под этой фамилией я зарегистрирован в книге отеля, как, впрочем, и не эта фамилия фигурирует в моем паспорте. Уж не обладаете ли вы даром ясновидения?
— До определенных событий в нашей стране я возглавлял кафедру парапсихологии в Гейдельбергском университете, — объясняет наличие столь глубоких познаний человек, являющийся по совместительству тайным агентом и торговцем живым товаром, объясняет, так сказать, на полном серьезе, тотчас же чопорно, на академический манер, кланяясь и представляясь:
— Профессор Ван де Реевес, к вашим услугам.
— Граф Анри де Коринт, — машинально произносит наш разоблаченный герой, встав с кресла, чтобы ответить поклоном на поклон.
Потом, погрузившись в раздумья над этим новым неожиданным поворотом в своем положении, он подходит к большому окну. Под самой ближней араукарией, как раз напротив отеля, в тени ее раскидистых ветвей, располагающихся строго горизонтально по отношению к земле и строго перпендикулярно по отношению к идеально прямому стволу, неподвижно застыли двое мужчин. Это довольно светлые метисы, в белых брюках и таких же белых рубашках, лица обоих почти скрыты очень большими черными очками. Когда де Коринт приблизился к окну, закрытому для того, чтобы не позволить раскаленному воздуху с улицы проникнуть в прохладную комнату, ему показалось, что они, до той минуты пристально смотревшие на богато изукрашенный лепниной, хорошо заметный снаружи выступ, которым на фасаде, так сказать, отмечены «королевские покои» отеля, те самые, что занимал он сам, разом опустили головы.
— Сколько ей уже исполнилось лет? — спрашивает он, не поворачивая головы и не глядя на собеседника.
— Ей исполнилось пятнадцать этим летом (я имею в виду наше лето, в Южном полушарии). Знатоки уверяют, что наилучшим моментом для мужчин-любителей является именно весна шестнадцатого года. Если девушка будет еще моложе, то вы не сможете получить от нее истинное наслаждение, когда пройдет первый острый привкус изнасилования. И вы не можете не знать того, что настоящие блондинки — большая редкость на этом специфическом рынке от Белена до Буэнос-Айреса.
Стоящие под гигантской араукарией мужчины в белоснежных одеяниях перекинулись парой-другой слов и разошлись: один так и остается стоять на посту, прислонившись спиной к шероховатому стволу дерева, а второй уходит, направляясь к авениде Атлантика и к трем кафе, что носят имена трех государей с воистину несчастными судьбами: Рудольфа, Христиана-Карла и Максимилиана. Террасы кафе выходят прямо на пляж. Однако, сделав несколько шагов, метис оборачивается и бросает последний взгляд на окно, над которым переплелись тела обнявшихся сирен, окружающих большую морскую раковину, служащую колесницей супруге Посейдона Амфитрите, по крайней мере предположение о направлении его взгляда верно настолько, насколько позволяют о нем судить широкие солнцезащитные очки. Де Коринт поворачивается к ожидающим его решения посетителям.
— Она не блондинка, — говорит он, — она рыжая.
— Нет, блондинка! Этот оттенок называют венецианским золотом, — поправляет графа отец девушки. — Да и, во всяком случае, говорят, что рыжие еще лучше блондинок!
Кстати, поправка, сделанная господином в стальных очках, вполне приемлема, вернее, вполне достойна быть принятой к рассмотрению. Шелковистые завитки на лобке только чуть более рыжеваты, чем золотистая шевелюра, отливающая медным блеском, и это кажется вполне нормальным явлением. Что же касается запаха девушки, то к запаху свежескошенного сена, только-только выловленной креветки и жимолости примешивается тонкий аромат мускуса, по крайней мере, так кажется графу, когда он подносит указательный и средний пальцы к усам, чтобы их пригладить под носом. «Да, этот запах был и остается одним из самых таинственных запахов в мире, — думает граф, — в нем нет резкости, вызова, напора, он весьма приятен во всех отношениях». Де Коринт подходит к девушке-подростку, которая, в то время как он смотрел на улицу, вновь приняла начальную позу статуэтки, выставленной в витрине музея, где представлено искусство древнегреческих мастеров.
— Покажи мне твои глаза, — приказывает он.
