У противоположной стены стоит большой массивный одностворчатый шкаф, у которого на одной-единственной дверце вместо столь часто встречающегося у подобных шкафов граненого зеркала взору предстает довольно крупное панно с симметричным узором-обрамлением, полученное в результате соединения двух открывающихся половинок одной и той же доски с узловатой, неровной, слоистой древесиной, распиленной как раз посередине. Подобная конструкция весьма характерна и привычна для краснодеревщиков, но только при художественной работе с таким материалом, как фанера, а не с цельной древесиной, жесткой и толстой, как здесь. Однако особое своеобразие этого предмета меблировки состоит еще и в том, что деревенский мастер применил еще более редкий способ декорирования мебели: он заполнил естественные углубления на обоих половинках доски, образовавшиеся в переплетении древесных волокон в местах расположения сучков, двумя пластинками из отполированного перламутра, миндалевидной формы, вырезанными из раковин морских моллюсков, именуемых морскими ушками. Вдохновленный тем, что сумел угадать в переплетении прожилок еле-еле вырисовывающиеся контуры некой фигуры, столяр-художник, видимо, чтобы сделать ее более явственной, пожелал снабдить ее парой глаз, а потому и одарил воистину пылающим, искрометным взором некое подобие рогатого шестирукого демона с широко, бесстыдно разведенными в стороны ногами и демонстрирующего женскую вульву. У задней стены нет ничего, кроме закопченного, покрытого слоем сажи очага-камина с плохо работающей из-за слабой тяги вытяжной трубой и двери с обрамлением из шероховатого необработанного гранита, выходящей в длинный центральный коридор, из которого можно попасть в другие комнаты, в большей или меньшей степени предоставленные в распоряжение ураганов и галок; половина из этих комнат обращена узкими бойницами в сторону отвесных скал, а другая половина — в сторону внутренней территории, но увидеть из комнат ничего нельзя, так как вид закрывает высокая стена глубокого рва, прорытого в черноватой сланцевой породе, за мелкие уступы которой цепляются кустики и побеги кермека и валерианы, и только если запрокинуть голову и посмотреть вверх, можно далеко в вышине, на расстоянии многих метров, разглядеть на фоне серого неба неровный край ландов.
Четвертая стена комнаты, где нахожусь я, обращена к океану и смотрит на него тремя бойницами весьма внушительных размеров и сильно расширяющихся внутрь, в которых должны были бы располагаться стволы пушек, но пушек давно нет, и бойницы сейчас закрыты толстыми стеклами, на которых соль от морских брызг, высыхая и кристаллизуясь, образует безобразные, неправильной формы звездочки, своим уродством напоминающие те, что появляются на коже прокаженных. Свет, проникающий в комнату через эти отверстия, явно недостаточен — кроме тех воображаемых случаев, когда в них могут попадать лучи заходящего солнца, — для того, чтобы перечитывать рукопись, разбирая слишком мелкие буквы, начертанные изящным почерком, слишком тесно написанные слова, налезающие порой одно на другое, потому что набросаны были торопливой рукой, а посему две керосиновые лампы горят весь день по краям стола, отбрасывая на разбросанные по столу, исчерканные поправками листочки красноватые пляшущие отсветы или зажигая внезапно огонь в глазах демона, в этих глазах с зеленой, отливающей перламутром радужной оболочкой, в которых тонет мечта-сон графа Анри.
— А не страдает ли она недостатком скромности или, вернее, не страдает ли она излишним бесстыдством? — говорит он потом, чтобы скрыть свое смущение, осознавая и всей кожей ощущая, что чьи-то козни вот-вот увенчаются успехом, что кем-то задуманная хитрая операция по вовлечению его, графа Анри, в ловушку, сейчас как раз и осуществляется и что западня вот-вот захлопнется, так как эта нежная жертва, вроде бы такая податливая и на все согласная, явно слишком уж безупречна, совершенна и прекрасна, чтобы не скрывать за своим ангельским обликом капкан или западню. Однако он уже знает, что его прежняя осторожность охотника изменяет ему в очередной раз и что отныне и впредь он сам становится добычей.
— Это зависит от вкусов, — отвечает отец, немного помолчав и повторив формулировку, к которой он питает особое пристрастие, как по-немецки, так и по-французски. Он, по крайней мере, — слава тебе, Господи! — отказался от своего невозможного, невыносимого полусмеха-полувоя шакала, свихнувшегося от полнолуния; и добавляет бесстрастным, безразличным тоном: — Впрочем, Марианик столь же умна, сколь и чувствительна. А потому она всегда, в любую минуту, одетая или раздетая, обутая или босая, будет такой, какой вы пожелаете ее видеть.
