Наше же „новороманное предприятие“ преследовало цель более скромную: мы хотели расположить в алфавитном порядке все термины, бывшие в употреблении у всевластных и всемогущих критиков в „больших“, то есть многотиражных парижских газетах и еженедельниках, и дать им точные и емкие определения, которые разоблачили бы идеологию наших противников, скрывающуюся под невинной маской так называемой „естественности и простоты“. Заседания нашего кружка происходили на дому у Жерома, в его большой квартире на бульваре Aparo. Каждый приходил туда со статьей или статьями, которые ему было поручено написать на предыдущем заседании, и мы принимались обсуждать и взвешивать до мельчайших подробностей все логические выводы наших толкований терминов; дискуссия бывала общей, напряженной и серьезной, ибо мы осознавали всю важность поставленной перед нами задачи и проявляли максимум благоразумия.
Но в дело было вовлечено слишком много народу. Помимо романистов — членов нашей группы, мы призвали на помощь еще и целую плеяду эссеистов, причем приверженность некоторых из них к модернизму была далеко не очевидна. За исключением Ролана Барта и его друга Бернара Дорта, большого поклонника и последователя Брехта, стоявших на более или менее сходных с нашими позициях и поддерживавших нас, на заседания являлись Бернар Пенго, Жан Пуийон, Марта Робер, Мишель де МʼЮзан и многие-многие другие, так что было просто невозможно разработать и согласовать самые краткие тексты — истолкования терминов, которые могли бы удовлетворить всех. После бесконечных споров Барт предложил, чтобы каждая статья словаря была подписана фамилией ее составителя. Нам пришлось очень быстро признать, что большинство основополагающих терминов, достаточно нейтральных, бесцветных, неэкспрессивных, терминов, чью тайную лживость мы и хотели разоблачить, допускало и даже предполагало множество отдельных дефиниций, причем количество подобных истолкований могло быть равным числу активных „соучастников“ данного проекта. Вскоре, потонув в море противоречащих один другому текстов, мы отказались от нашего прекрасного, но несбыточного, химерического эксперимента. Барт произнес надгробную речь.
Кроме того, что это наше недоношенное и нерожденное детище, несмотря ни на что позволило каждому из нас сделать несомненные успехи в „просветлении собственных мыслей“, то есть в выработке для самого себя каких-то определений и градаций, основная и чисто практическая польза работы над ним состояла в том, что мы были вынуждены признать печальную и жестокую (возбуждающую?) очевидность: мы не созданы для работы над коллективными произведениями, нет, мы все суть личности, индивидуумы, а потому каждому из нас и предопределено совершать одиночное плавание. Издательство „Минюи“ было для всех нас на протяжении двух десятилетий творческой лихорадки неким пространством, где царила созидательная свобода, интенсивная, пробуждающая к творчеству, хотя и ни в чем не ограничивающая личность, свобода, остававшаяся и личной свободой. Не будь Жерома Линдона и его воинственно настроенного, очень „боеспособного“ издательского дома, одному Богу известно, какие ничтожные, малозначительные и смехотворно-пояснительные главки я был бы способен добавить к моим резким, неровным, порожденным галлюцинациям и вызывающим галлюцинации, ошарашивающим небольшим работам, из-за бесконечной усталости от бесполезной борьбы, даже из-за отвращения к ней, чтобы потрафить вкусам какого-нибудь из „великих издателей“, крайне озабоченного тем, чтобы сделать эти работы более „доступными для понимания“.
Кстати, я не нахожу ничего случайного и в том, что начиная с „Модерато“ и „Ветра“, то есть со времени прихода в „Минюи“, Симон, как и Дюрас, все более полно раскрывались от книги к книге, следуя каждый своим путем, совершенствовались, чтобы достичь такого ослепительного блеска и такого оглушительного успеха, даже в произведениях, которые Дюрас отдавала, так сказать, на сторону, то есть публиковала не в „Минюи“, а в других издательствах, например, „Послеполуденный отдых господина Андемаса“ или „Очарование Лолы Валери Штайн“. Да, я всегда отказывался называть наше литературное движение „школой“ или „направлением“, потому что каждый из нас действительно шел своей собственной и одинокой дорогой, единственной и „несравненной“. И все же это и в самом деле была своеобразная школа — школа свободы.
