Романески полностью

То же самое происходило на съемках: Рене работал также один, без меня, то есть с актерами и с Сашей Верни, руководившей съемочными процедурами. Я не появился на площадке ни разу, находясь в Бресте, потом в Турции, тогда как они снимали в Баварии и затем в парижской студии. Не помню, где Рене рассказал о необычной атмосфере тех недель, проведенных в стылых замках Нимфенбурга, в промозглом парке Шлайсхайма, а также о том, как Джиорджио Альбертацци, Дельфина Сейриг и Саша Питоев мало-помалу превращались в наших трех персонажей, не имеющих ни имени, ни прошлого и никакой связи друг с другом, кроме той, что они создавали своими жестами, своими голосами, собственным присутствием, собственным воображением.

Когда по возвращении во Францию я наконец увидел фильм, который уже проходил стадию «предмонтажа», он имел почти завершенную форму, как раз ту, что мне была желательна. Насколько было возможно Рене сохранял режиссерский сценарий, раскадровку и план движения аппаратуры, сделав это не из принципа, а потому, что чувствовал все это так же, как я, равно как и в случаях внесения необходимых изменений. Что бы там ни было, он более чем просто с уважением отнесся к моим указаниям: он реализовал их, дал им жизнь, весомость, способность воздействовать на чувства зрителя. Отметил я и то, что Рене вставил сам (хоть беспрестанно повторял, что всего лишь «упростил») то, что не упоминалось в моем рукописании и что ему пришлось изобретать для каждого плана, чтобы произвести более убедительное, более сильное впечатление.

Мне оставалось только справиться с несколькими текстовыми связками, а Анри Колпи — завершить монтаж. Теперь я с трудом мог бы назвать два или три места во всей картине, где возможно… здесь сцена ласки мне показалась не очень верной, там — сцена безумия слишком резкой… Но я сказал об этом из соображений чистой скрупулезности, ибо у нас имелось намерение подписаться в конце подо всем сразу, не отделяя сценария от его постановки.

Но не был ли сценическим воплощением реальности сам очерк? Даже его краткого резюме, как мне думается, достаточно для того, чтобы увидеть невозможность сделать на эту тему традиционную по форме кинокартину: я имею в виду линейный рассказ с «логическими» сцепками. По своей сути данный фильм есть история убеждения; речь идет в нем о реальности, каковую герой создает своим видением, своими речами, и если его упорство, его внутренняя убежденность в конце концов одержали верх, то лишь потому, что ему удалось найти выход из сложнейшего лабиринта ложных троп, вариантов, неудач и исканий!

Действие происходит в отеле, этаком международном палаццо, огромном, барочного стиля, с помпезным, но холодным декором; в мире мрамора, колонн, стукко, золоченой лепнины, статуй и слуг с каменными лицами. Безымянная, вежливая, разумеется, досужая клиентура серьезно, но бесстрастно блюдет жесткие правила игр общества (карты, домино…), светских танцев, пустопорожней болтовни и стрельбы из пистолета. Внутри этого удушающего замкнутого мира люди и вещи в разной мере кажутся жертвами некоего колдовства, как в тех снах, где ты себя чувствуешь ведомым какой-то фатальностью, попытки изменить в которой хотя бы самую малость были бы тщетными.

Некто бродит по залам, то заполненным чопорною толпой, то совершенно безлюдным, проходит в двери, натыкается на зеркала, шагает по нескончаемым коридорам. Его слух улавливает обрывки фраз, непрерывно долетающих с разных сторон. Его взор переносится с одного безымянного лица на другое безымянное лицо. Но мысль неизвестного беспрестанно возвращается к некой молодой женщине, прекрасной, быть может еще живой, пленнице этой золотой клетки. И вот он дает ей невозможное, то, что кажется наиболее невозможным в этом лабиринте, где время как бы отменено, предлагая ей прошлое, будущее, свободу. Он говорит молодой женщине, что они встречались год назад, что они друг друга любили, что теперь он пришел на свидание, назначенное ею самою, и что заберет ее отсюда.

Кто он, этот неизвестный, — банальный соблазнитель, безумец? Или он просто обознался? Как бы там ни было, молодая женщина начинает принимать его действия за игру, как за всякую другую игру, служащую для развлечения. Но мужчине не до забав. Упорный, серьезный, уверенный в реальности этой истории, которую он понемногу раскрывает, он настаивает, приводит доказательства… И молодая женщина мало-помалу, как бы против своей воли, ему уступает. Затем ею овладевает страх. Она словно съеживается. Ей не хочется покидать этот фальшивый, но надежный мир, в котором она существует, к которому привыкла и который ей предоставляется другим мужчиной, нежным и ненавязчивым, не знающим иллюзий, который ее опекает и, может быть, является ей мужем. Однако история, рассказываемая неизвестным, набирает плоти, цельности, существенности и правдивости. Настоящее и прошлое в конце концов смыкаются, в то время как возросшее напряжение между тремя действующими лицами порождает в душе героини трагические фантасмагории: насилие, убийство, суицид…