К несчастью, она больше никого не убеждает; раз уж возникло недоверие к роману как таковому, он, напротив, рискует дискредитировать психологию, социалистическую мораль или религию. Тот, кого интересуют эти области, примется читать публицистику — это дело более верное. И снова литература оказывается отброшенной в разряд легкомысленных пустяков. Более того: роман «с направлением» быстро стал самым презираемым жанром. И все же несколько лет тому назад левые вернули его к жизни, нацепив на него новое облачение — «ангажированность», а на Востоке, в более наивном варианте, — «социалистический реализм».
Разумеется, мысль о том, что политическая и экономическая революция может сочетаться с художественным ренессансом, — одна из тех, которые самым естественным образом приходят на ум. Эта идея не только соблазнительна с сентиментальной точки зрения, но и находит, по-видимому, опору в самой очевидной логике. Однако проблемы, которые ставит такое сочетание, сложны и трудны; они насущны, но, возможно, неразрешимы.
Поначалу связь представляется простой и очевидной. С одной стороны, мы видим, что художественные формы, сменявшие одна другую в истории народов, соотносятся с тем или иным типом общества, с преобладающей ролью того или иного класса, с осуществлением какой-то разновидности гнета или какой-то разновидности свободы. Так, во Франции, в области литературы, вполне правомерно усматривать тесную связь между трагедией Расина и расцветом придворной аристократии, между романом Бальзака и торжеством буржуазии и т. д.
С другой стороны, даже наши консерваторы признают, что крупные современные художники, будь то писатели или живописцы, принадлежат чаще всего (или принадлежали в момент создания своих лучших произведений) к прогрессивным партиям. А потому в нашем сознании легко выстраивается такая идиллическая схема: Искусство и Революция идут вперед рука об руку, борясь за одни и те же идеалы, проходя сквозь одни и те же испытания, встречая одни и те же опасности, постепенно одерживая одни и те же победы и восходя, наконец, на одну и ту же вершину славы.
Увы, стоит только перейти к практике, как идиллия разрушается. Самое меньшее, что можно сказать сегодня, это что проблема не так проста. Кто не знает о комедиях и драмах последних пятидесяти лет, разыгрывавшихся при каждой попытке осуществить этот чудесный брак, о котором думали, что он и по любви, и по рассудку одновременно. Можем ли мы забыть акты покорности, за которыми следовали акты отречения, шумные разрывы отношений, отлучения, тюрьмы, самоубийства? Можем ли мы не видеть, во что превратилась живопись — если не упоминать о других искусствах — в странах, где революция восторжествовала? Можем ли мы не улыбнуться, когда наиболее рьяные революционеры обвиняют наугад в «упадничестве», «иррациональности» и «формализме» все, что мы ценим в современном искусстве? Можем ли мы не опасаться, что в один прекрасный день сами попадемся в те же сети?
Скажем сразу, что слишком легко обвинять плохих вождей, бюрократизм, сталинскую некультурность или глупость французской компартии. Нам известно по опыту, сколь трудно защищать интересы искусства, говоря с политическим деятелем, принадлежащим к любой прогрессивной партии или организации. Признаемся без обиняков: социалистическая Революция не доверяет революционному Искусству. И более того: еще вопрос, ошибается ли она.
В самом деле, с точки зрения революции все должно прямо содействовать конечной цели — освобождению пролетариата. Все, в том числе литература, живопись и т. д. Напротив, для художника, вопреки его самым твердым политическим убеждениям и даже вопреки его доброй воле партийного активиста, искусство не может быть сведено к состоянию средства на службе какого бы то ни было дела, которое якобы больше и важнее искусства. Даже самое справедливое и самое захватывающее дело, как и вообще ничто на свете, художник не поставит выше своей работы. К нему быстро приходит понимание того, что он может творить только
