Театр, место как бы созданное для присутствия, недолго сопротивлялся эпидемии. Болезнь распространилась там с той же быстротой, как и в повествовательной прозе. Поверив на минуту, что мы ухватили наконец подлинного человека, мы вынуждены признать свою ошибку. Диди был всего лишь иллюзией, и, видимо, именно поэтому у него была такая танцующая походка, раскачивание с ноги на ногу, и этот слегка клоунский костюм. Он тоже обманчивое, во всяком случае преходящее, создание, быстро возвратившееся в область грезы и выдумки.
«Я никогда не был здесь», — говорит Гамм, и рядом с этим признанием все другое теряет значение, ибо невозможно понять его иначе, как в более общем виде: Никто никогда не был здесь.
И если после «Годо» и «Конца игры» появится третья пьеса, это, вероятно, снова будет «Безымянный», третья часть романной трилогии. Гамм уже предвосхищает ее тон, сочиняя эпизод за эпизодом роман, изобретая перипетии и выводя на сцену персонажей-фантомов. Поскольку он сам не присутствует здесь, ему, чтобы убить время, остается рассказывать себе истории, управлять марионетками, которые действуют вместо него… Разве что Сэмюел Беккет приготовит нам новые сюрпризы.
<p>РОМАН, САМ СЕБЯ ИЗОБРЕТАЮЩИЙ (1954 г.)</p>«Я всё думаю и думаю: книга — как это претенциозно в каком-то смысле, но что за необычайное чудо, если она основательно не удалась». Так предупреждает нас о своих амбициях Робер ПенжеП12, и этот честный писатель (не такая уж распространенная разновидность), прилагающий вот уже несколько лет все старания для того, чтобы его книги основательно не удались, остается почти незамеченным — даже специалистами, которых их профессия вынуждает погружаться в ежедневный поток линейных и удавшихся повествований. А между тем эти книги (книги Пенже), как будто бы без конца и без начала, — это, может быть, как раз и есть предсказанные «необычайные чудеса».
Придется попытаться вкратце пересказать если не сюжетные линии (anecdotes) (они завязываются и развязываются на каждой странице среди противоречий, вариантов и опасных скачков, после которых мы реже приземляемся на ноги, чем на голову), то, по крайней мере, движение романа. Его, правда, бывает иногда трудно уловить среди постоянного литературного саботажа, но в конечном счете оно никогда не оказывается ни рискованным, ни условным.
«Маю, или Материал» — этот заголовок уже сам по себе программа. Область, к которой принадлежат персонажи этого романа, — не психология, не социология, даже не символизм и тем более не история и не мораль; они — чистые плоды творчества, обязанные своим возникновением только творческому духу. Их существование — не считая смутного прошлого, сотканного из мечтаний и неуловимых впечатлений, — это всего лишь становление, в котором отсутствует проект и которое подвержено, от фразы к фразе, самым причудливым изменениям, завися от малейшей мысли, прорезающей мозг, от малейшего слова, сказанного в воздух, или от самого беглого подозрения. Они создают себя сами, но вместо того чтобы каждый творил свою собственную реальность, создается целое, словно живая ткань, каждая клетка которой дает отпочковаться от себя другим и ваяет своих соседок. Персонажи непрерывно мастерят друг друга; мир вокруг них — это пока еще только секреция (чуть ли не отбросы) их предположений, лжи и бреда. Конечно, этот способ роста не очень здоров, он напоминает скорее патологическое разрастание, чем развитие пшеничного зерна, неуклонно направленное на формирование колоса. В этих условиях рассказываемая история неизбежно кружится на одном месте, если не оказывается вдруг в тупике — тогда она преспокойно возвращается вспять; а то еще и раздваивается или расщепляется на несколько параллельных рядов, которые незамедлительно влияют один на другой, либо взаимоуничтожаясь, либо сочетаясь в неожиданном синтезе.
Там имеются романист Латтирайль, мадемуазель Лорпайер, также романистка, почтовый служащий Сентюр, не выдающий адресату или подделывающий корреспонденцию, Птичий Помет — испорченная девчонка, с которой вечные истории, Жуан Симон — патрон Маю, сын Зяблик, Джулия и т. д. Уже эти персонажи вызывают сомнения: не сочинены ли некоторые из них другими? Что же говорить о толпе более или менее эпизодических статистов, материализациях мыслей того или иного главного героя. Они появляются и исчезают, преображаются, множатся, пропадают бесследно, создают, в свою очередь, новые фикции — и те вплетаются в интригу и вскоре оборачиваются против действительности, из которой возникли.
