Романески полностью

Термин Новый Роман. — О термине «Новый Роман» и его переводе на русский язык следует поговорить особо. Родившийся под пером недоброжелательного журналиста в 1957 г., он приклеился и выжил — по причине удобства, компактности и неконкретности, допускающей различные интерпретации. В самой Франции графически оформлялся по-разному: «новый роман», «новый» роман, новый роман, Новый Роман, наконец. В нашей стране чаще всего переводился как «новый роман» в кавычках — то есть «никакой это не роман, да и совсем не новый». В соответствии с правилами орфографии в постсоветские времена появилось, без уничижительных кавычек или непривычного для русской графики курсива, — Новый роман (во втором слове нет метафорического переноса, следовательно, оно не должно писаться с большой буквы). Но поскольку слово «роман» — ключевое в прозе (не зря же сами новороманисты, отвергнувшие, кажется, весь багаж прошлого, никогда от него не отказывались), а в придачу и широко употребительное — как и другое затертое словосочетание «новый роман» (например в выражении: «Новый роман Александры Марининой привлек внимание читателей»), то когда последнее стоит в начале предложения, разница между «Новым романом как литературным течением» и «Новым романом Александры Марининой» становится неощутимой. Именно поэтому я настаиваю на варианте, соответствующем тому, как это пишется по-французски и по-английски: Новый Роман — во избежание искажений, которых и без того хватает. Отдельные произведения новороманистов можно было бы называть новые романы. Ну а книга Роб-Грийе, включенная в этот сборник, называется «За новый роман» — то есть не за узко понятый Новый Роман, а за какой-то новый, постоянно обновляющийся роман (именно в этом смысле Флобер и Пруст оказываются «новороманистами»).

…специалистам в области романа… будет., труднее других расстаться с рутинные привычками. — Роб-Грийе был, наряду с Дюрас, тем новороманистом, который наиболее последовательно пытался убедить читателя (не скажу, что широкого, но требовательного в своей массе) в том, что Новый Роман — не занудное, сухое разгадывание пасьянсов и головоломок (как автор насмешливо подсказывает раздраженным критикам в игре со спичками в «Мариенбаде»), а захватывающий акт вживания в живую, всегда разную, плоть текста И главное в этой магической инициации — непредвзятость, добровольное принятие законов того мира, в который читателю предлагается проникнуть. Несмотря на некоторое кокетливое самолюбование, почти всегда присутствующее у Роб-Грийе, это парадоксальное на первый взгляд утверждение представляется очень верным.

…верный образ этой ситуации… в детективной драме. — Романное письмо как детективное расследование им собственной сути и возможностей — одна из типологических особенностей Нового Романа. Тезис о «литературе как поиске», выдвинутый Роб-Грийе, — один из немногих, под которым подписались бы все новороманисты, при всех их различиях и противоречиях. На нарративном, важнейшем для них уровне все они вели неустанные поиски формы, структур, приемов письма, что зачастую в поверхностном, фикционально-событийном ряду выражалось в виде детективного расследования некой, более или менее эзотерической, эротической, эстетической, психологической, ментальной, Тайны. Роб-Грийе является первым, и самым успешным, разработчиком этого ноу-хау (как и многих других нововведений новороманистов). Начиная с раннего романа «Резинки» и вплоть до последнего на сегодняшний день — «Реприза» (2001), автор и(ли) его персонаж предается бесконечному поиску ключа к Тайне, пародируя и с удовольствием используя мощный потенциал массовой криминальной литературы.

…метафора никогда не бывает невинной стилистической фигурой. — Роб-Грийе всегда «рад заметить разность» между своими предшественниками и учителями и собой. В «Романесках» он вспоминает, как Барт (оказавший на него самое большое влияние) возмущался метафоричностью падающего снега в романе «В лабиринте» (намек на этот снег, а точнее — почти дословное цитирование начала романа — завершает вторую часть «Романесок»). В данном фрагменте Роб-Грийе подробно и прозелитически верно пересказывает суждения Барта о метафоре как части насилия общества над индивидуумом, от которых Роб-Грийе позже «потихоньку, на цыпочках» (вспомним его собственное медово-жестокое определение этой способности менять свои взгляды, которая забавляет нашего автора у Барта) отошел, свидетельство чему — избыточно, до китча метафоризованные «Романески». В отличие от другого своего учителя, Кафки, Роб-Грийе не только метафоричен, но и остроумен, что иногда утомляет и раздражает, но чаще очень украшает его текст.