Это произошло в последних числах августа, в Братиславе. В течение предыдущих шести дней мы вкалывали, спеша закончить строительство декораций кафе «Эдем», представлявших собой лабиринтообразную комбинацию из навеянных живописью Мондриана панно, катаемых по параллельным и пересекающимся рельсам и обрамлявших всю площадку; их положение менялось после каждого отснятого плана, а иногда в ходе съемок, с тем чтобы игровое пространство было возможно менее скованным. Я воспользовался субботним вечером, чтобы выпить графинчик белого вина (после ужина) в одном из стрип-кабаре (следствие «пражской весны» и возможность, предоставленная мне заключенным контрактом) и заодно приглядеть голую девицу, которая мне была нужна для следующего вторника. Утомленные Катрин и мой ассистент-тунисец очень быстро ушли, оставив меня в компании Катрин Журдан (которую я называл сокращенно, по фамилии, дабы не вызывать путаницы), одного молодого французского актера и представителя тунисской стороны, в кооперации с которой мы снимали фильм.
Было около полуночи. Веселые и раскованные, мы шли к себе в гостиницу по пустынному городу и вот, подойдя к «Карлтону», заметили напротив него, посреди центральной пешеходной улицы, небольшой советский самолет и, найдя в нем нечто провокационное, позволили себе пошутить. Когда мы уже находились у главного подъезда старомодного здания (сами мы жили в «Девене», отеле более современном, расположенном в трехстах метрах далее, на берегу Дуная), нас окликнул полицейский патруль, вероятно, заметивший наши непочтительные, но, впрочем, абсолютно безобидные жесты.
Полагая себя ответственным за товарищей, я стал со всей необходимой любезностью объяснять причину нашей поздней прогулки. Комендантского часа в городе не вводили. Снимавшийся мною франко-чехословацкий фильм был взят под официальную опеку государственной киноадминистрацией. Несколькими днями ранее я даже получил здешнюю награду, которая соответствует французской медали «За вклад в развитие Искусств и Литературы». Увы, зная не более десятка туземных слов, я по роковой оплошности начал кое-как объясняться на языке немецком, и, конечно, нас приняли за австрийских туристов (Вена находится всего в нескольких километрах на другом берегу Дуная), приехавших покутить на дармовщинку, благодаря своей крепкой валюте, капиталистической и презренной. Сверх того, моя слишком длинная шевелюра явно не принадлежала нормальному коммунисту, и в довершение всех бед в тот день я манкировал утреннее бритье (тогда у меня бороды еще не было; имелись только усы, тоже западного образца).
Два полицейских были в униформе, трое других — в партикулярном платье. Все пятеро были пострижены под ежик. Судя по их красным физиономиям, они были хорошо навеселе. Ровно год назад произошло вторжение сил Варшавского договора с целью прекращения всеобщего разгильдяйства, и теперь опасавшиеся приуроченных к случаю демонстраций власти, если верить слухам, несколько допинговали свои самые надежные войска, и у наиболее нервных младших чинов явно зачесались руки. Один из полицейских в гражданском потребовал от меня документы. Я дал их ему.
В тот же самый миг его сосед, имевший на правой руке нечто похожее на кастет, левой поднес к моему лицу газовый баллончик и пустил несколько парализующих струй, нацеленных в меня, одновременно нанеся мне удар в челюсть. Оглушенный, я прижался спиной к стене «Карлтона» и начал — как рассказывали потом — медленно выписывать руками круги (так в полусне отгоняют мух), что никак не помешало ударам снова и снова обрушиваться на мою физиономию. Удерживаемые на некотором удалении блюстителями общественного порядка два моих спутника мужского пола вынуждены были наблюдать за избиением, не имея возможности хотя бы шевельнуться. И тут между мной и полицейским встала Журдан, как щит, подставив под его кулаки свое лицо и смело глядя ему прямо в глаза. Кавалер не осмелился уродовать красивую девушку, и рука с кастетом опустилась.
Мне молча возвратили документы, как после банальной проверки, и позволили спокойно продолжать прогулку. Нападение произошло будто во сне, без объяснений, без криков, без суматохи, я бы даже сказал, без насилия, поскольку весь мир в тот раз показался мне как бы укутанным в вату, включая железное приспособление, удары которого по моим жевательным органам я почувствовал тогда относительно слабо явно из-за анестезирующего действия газа. Но уже у себя в номере, по взгляду Катрин, я понял, что нанесенный мне урон был значительным.
