Выход в свет «Соглядатая». Премия критиков. Поощрения. Доминика Ори и рукопись «Цареубийцы». Брюс Мориссетт
Мориссетт в Бресте. Исключительная мать. Современная кондитерская. Случай с автобусом. Нож из Браспарта. Суп из кресс-салата. Лини. Ласточка. Летучая мышь
Раздавленный воробей. Детеныш ондатры
Я люблю учиться. Собирание мира под себя. Американские университеты. Элитарность
Опаздывание с выполнением заданий. «Колдовство» плохого ученика. Мой котелок. Подмененные портфели. Schlosè-Buffon
Реальное, фрагментарное и частичное. «Жак Фаталист». Бальзак и реализм
Флобер. Две параллельные линии. Бреши в романе «Госпожа Бовари». Опровержение. Ставрогин, отсутствующий бес. Пустая страница в «Соглядатае»
«Человек-невидимка». Де Коринт как галлюцинирующий нацист. Свидетельство о его болезни. Его сын в Сельхозе
Нечего сказать. Флобер и стереотипы. Свобода писателя. Структура «Эдема и после»
Тема крови. Мои зубы, выбитые в Братиславе. Журдан вступается за меня. Врачи и дантисты в стране реального социализма
Подруга-дантистка из Бреста. Похороны де Коринта. Чай
В очертаниях окружающих меня неживых, неподвижных предметов мне вечно чудятся лица: человеческие лица медленно проступают, формируются, становятся все более и более явственными, затем отвердевают, а потом начинают пристально смотреть на меня и корчить рожи. Но, как мне сказали, в подобной предрасположенности моего сознания и взгляда нет ничего необычного, так как практически каждый ловит себя на том, что распознает в прожилках и узловатых узорах древесины (в дубовых дощечках паркета, в каповом наросте, украшающем секретер или бюро из вяза, в столешнице испятнанного чернилами письменного стола из ореха), в паутине трещинок на потолке, от которого постепенно отделяются лепестки и чешуйки сероватой штукатурки, в проемах у высоких окон, а еще чаще в переплетении цветочных гирлянд на обоях, когда-то красивых и ярких, а теперь выцветших и поблекших на стенах погружающейся во мрак грядущей ночи комнаты, либо совершенно явственные очертания носа с горбинкой, либо тонкие усики, либо направленный на тебя взгляд глубоко посаженных глаз, правда, расположенных несколько асимметрично на воображаемом лице, или видит сведенный судорогой рот, кривящийся то в мучительном крике, то в жутком хохоте, то раздираемый зевотой, то искаженный горестной складкой, то превратившийся в страшную гримасу отчаяния. Ибо те лица, что различает каждый из нас, никогда не бывают обычными человеческими лицами, нейтральными и абстрактными, нет, всегда или почти всегда мы имеем дело с лицами очень выразительными, взирающими либо прямо на нас, либо обращенными к нам как бы в пол-оборота, реже — в профиль, лицами столь своеобразными, странными, что невольно подумаешь о самых разных вещах: об уродцах, демонстрируемых на провинциальных ярмарках, о жертвах войн, изуродованных «огнем и мечом», а то и просто о карикатурах из какой-нибудь газетенки. Однако выражения этих лиц, пусть и очень экспрессивные, в то же время таят в себе некоторую двойственность и могут быть истолкованы совершенно различно, в зависимости от времени суток, освещения да и от настроения человека, их рассматривающего.
Иногда мне удается определить, чей лик проступает в сплетении трещин на потолке или узоров на обоях: вот знаменитый артист, с очень характерными, резкими чертами лица; вот политический деятель, долгое время служивший мишенью для атак «желтой», падкой на скандалы прессы; вот кто-то из моих родственников или друзей, один из моих близких знакомых, человек моего круга. Иногда, правда очень-очень редко, в переплетении листьев и неясно очерченных венчиков цветов вдруг робко проступает соблазнительный и волнующий своей улыбкой ротик хорошенькой девушки, но такой неясный, зыбкий, готовый тотчас исчезнуть среди столь же зыбких, смазанных, постоянно находящихся в движении, дрожащих контуров цветочных букетиков и гирлянд, уже полустертых временем, выцветших, как бы подернутых дымкой, в особенности в тех местах, куда попадает дневной свет и где солнечные лучи уже почти разрушили старинный, можно даже сказать древний, узор, например, вон там, слева от письменного стола из темного узловатого ореха, за которым я обычно сижу, склонив голову набок, и на разбросанных в беспорядке листках моих черновиков пишу чуть подрагивающей рукой имя Анжелики… Почему это имя все еще преследует меня? Почему, ну почему ты покинула меня, мой маленький огонек, и оставила одного, озябшего и оцепеневшего то ли от холода, то ли от горя, одного, под потоками дождя и порывами ветра?
