материальной реорганизации и изменения впоследствии станет
причиной несостоятельности русской материальной культуры как
феномена в целом, что опять же вытекает из несостоятельности
цивилизации включенного в первом факторе.
Возвращаясь, к фактору отсутствия культурного гена об изменении
материального мира, русская материальная культура состояться не
смогла. Отлично это передано в фильме Сокурова «Русский
ковчег», в котором показана тотальная сакрализация европейской
культуры и проникновение в жизнь и культуру элит, которая в
свою очередь является главенствующей и именно она оказывается
истории страны. Таким образом, Россия продолжает использовать
европейскую культуру и ее матрицы в собственной материальной
культуре, но собственная материальная культура не может
возникнуть на базе чужой. Это отлично показывает в интересах
современного избирателя: ему нет смысла покупать у политических
структур символы отражающие намерение реорганизовывать
частное благо и материальную составляющую страны. Люди
заинтересованы в другом, о чем я скажу позднее.
Из этого же разговора о несостоятельности материальной культуры
следует важный факт: зато существует русская мысль, по своей
сути уникальная. И она как раз-таки укрепляет паттерн «мы»-
«они», поскольку русское искусство сосредоточена на
субъективизации и изучении «я-бытия», а также трансцендентного
и бесконечного. Два самых русских мыслителя Достоевский и
Тарковский создавали произведения о вечном, сами становясь
людьми без кожи. Тарковский говорит о столкновении и
примыкании субъекта с бесконечным. Достоевский исследует
внутреннюю борьбу Бога и дьявола внутри человеческой души, что
тоже есть исследование «я-бытия». То есть русская мысль
сосредоточена на «я».
Куда более эпична в сравнении с ней европейская культура. Европа
переняла матрицы Древней Греции, главное произведение, которой
Илиада – это эпос, война, отражение объективного, Европа
наполнила эти матрицы христианской культурой так и оставшись
цивилизацией, изучающей по большей части объективный мир,
именно на него влияют высшие силы как в той же Илиаде. Когда
главное эпическое произведение России – «Война и мир» – это
история развития души в процессе войны, когда самому эпосу
предоставлена далеко не главная роль. То же случилось с
импрессионизмом, если импрессионизм европейский – это
передача момента, то импрессионизм русский – это передача
внутренних чувств своего «я». Исключением зарождения
материальной культуры является Малевич, но он же доказывает
обратное, потому что его искусство рождено в чистой идее,
«Черный квадртат» – это чистая идея, перенесённая на холст. По
этой же причине не рождается мода, так как все рожденное из
синтеза несостоявшейся культуры и состоявшейся европейской
выглядит порой нелепо, так как чужеродный культурный код в
тексте другого культурного кода – это своего рода безумие –
несовместимость символов в тексте одного произведения.
Таким образом, есть русская мысль, заточенная на изучение «Я»,
«Я» становится фокусом сознания, а значит рождает любовь и
родное восприятия этого «Я», и чем роднее это «Я», тем больше
агрессии к «Они», тем враждебнее сознание к нему относится.
Отсюда берется жесткий и жестокий паттерн «Мы»-«Они» в
русском сознании.
Плюс ко всему жесткое разделение усиливается ортодоксальной
православной религией, поскольку человек зачастую
необразованный, но которому христианская идеология привита с
детства, благодаря религии начинает ощущать истинность своего
«я» и сакрализацию «мы», что в будущем отразиться на построении
государственной идеологии в рамках современного российского
государства.
В подкрепление этой позиции нельзя не вспомнить главного
национального героя Бодрова, который становится отражением,
идеальной формой этого паттерна сознания. Люди нашли в
бандитизме геройство, потому что нашли в нем себя, нашли в нем
этот родной паттерн, который он реализует в полной мере.
Фактически Балабанов нашел идеальное отражение этого паттерна
в своей герое, так выглядит истинная сущность подобного вида
сознания.
Теперь перейдем к главному. Естественно, такой вид
традионилистских доисторических отношений переносится в
концепцию орагнизации российского государства. Такой вид
сознания хочет видеть в государстве такие же паттерны, заложить
их в идеологию госудраства. Отсюда президент как лицо идеологии
говорит борьбе с печенегами и уделяет важнейшую роль
суверенности: жесткий паттерн «я»-«они» предполагает сильное
государство «я», способное бороться с «они». Естественно, сегодня
невозможно говорить о глобальной или региональной войне, когда
есть вероятность ядерной войны, в наш век преобладают
гибридные войны и локальные конфликты. Поэтому в игру вступают средства массовой коммуникации, которые симулируют
существовании сильного «я» и злых «они», СМК становится
культиватором и костылем этого доисторического сознания в
рамках современного глобального процесса. Поэтому люди
избирают ту политическую силу, которая обеспечит существование
этого паттерна не только внутри семьи или самого себя, но создаст
идеологию, в которой это восприятие мира станет
главенствующим.
