Позвонила, и Иван открыл дверь. Вероятно, Мария вышла из комнаты, чтобы сходить в уборную.
На следующий день пошел дождь, и мы не вышли в сад. Мысль о возвращении в туманные белые комнаты казалась невыносимой. Мой разум лихорадочно пытался ухватиться за какой-нибудь источник грядущей надежды или радости. Тогда, в Тобольске и Александровском дворце, это была бы озорная проделка. Шалости здесь слишком тесно переплетались с неподчинением, особенно учитывая, что солдат стало больше. Но я могла бы поставить спектакль.
Как в Тобольске.
Теперь у меня есть новая пьеса, а завтра воскресенье. Спектакли всегда лучше, если в них задействовано несколько актеров, поэтому я с улыбкой поспешила в комнату брата.
– Алексей, время пришло…
– Миссис Чугуотер, я должен запихнуть вас в чемодан и отдать носильщику! – Я топнула ногой, одетая в халат, изображая сварливого мужа настолько хорошо, насколько могла. Одноактный спектакль подходил к концу. Алексей играл роль носильщика, покорно следуя за мной в инвалидном кресле, со свертками на коленях.[4]
Мария – миссис Чугуотер – скрестила руки на груди, наконец-то нарядившись в расшитое бисером платье.
– Ты такой болван, что я чуть не перепутала тебя с багажом.
Зрители посмеивались. Краем глаза я заметила веселые улыбки на лицах папы, мамы, Татьяны и Ольги. Даже Авдеев и несколько охранников пришли посмотреть. Я старалась не слишком сосредотачиваться на Заше и Иване, наблюдавших за нами из угла.
– Вот почему, дорогая миссис Чугуотер, вы можете сами нести
Они взревели от смеха, и я не могла не насладиться такой ярой реакцией. Даже мама смеялась больше, чем, насколько помню, в прошлом году. Наконец-то я почувствовала себя полезной. Словно помогала исцелять свою семью, пусть даже только их души.
Мы закончили последние строки, и аплодисменты были самым счастливым звуком, который я слышала со времени последнего бодрого смеха Алексея. Я поклонилась с преувеличенным изяществом. Даже Авдеев захлопал в ладоши.
Выпрямившись, я заметила, что Заш наблюдает за мной. С момента нашего разговора об Алексее его поза больше не кричала «враг». Не то что у других.
Я подумала о своих предостережениях для Марии – не слишком привязываться к Ивану. Но, возможно, она была права. Может, дружелюбное отношение к некоторым охранникам заставит их посочувствовать. Это могло бы помочь нам пережить изгнание.
Я улыбнулась Зашу.
Он улыбнулся в ответ.
И у меня внутри вспорхнул целый рой бабочек.
О боже мой! Это была ужасная идея.
Когда мы спускались по лестнице в сад, после того как буря утихла, я услышала голос доктора Боткина, доносившийся из кабинета Авдеева. Я не могла разобрать слов, но он был непреклонен. Даже напорист. Может, у него неприятности с комендантом?
Я оторвалась от родных, чтобы прижать ухо к двери, но папа, который шел позади, взял меня за руку и повел вниз по лестнице.
– Оставь, Настя.
В моем воображении крутились все мыслимые варианты – возможно, большевики собирались избавляться от каждого из нас по очереди. Начиная с доктора Боткина. Потом Анна, все слуги… пока, наконец, не примутся за семью Романовых.
Мы вошли в сад, и я жадно окунулась в солнечный свет. Сердце уже тревожно колотилось от ожидания крика Авдеева, отправляющего нас обратно в дом.
Еще немного.
Еще минута.
Меня не заботили возможные солнечные ожоги. Было все равно, что ветер спутает мои волосы. Не волновало, что люди по ту сторону частокола могут выкрикивать ругательства в наш адрес. Мне просто хотелось подышать свежим воздухом. Дыхание. Свобода.
Из Нижнего города донесся выстрел. Я слышала по крайней мере один каждый раз, когда мы посещали сад. Кого-то за что-то казнили. По-большевистски. Выстрелы звучали чаще, чем церковные колокола.
Папа прогуливался, словно впитывая свободу, несмотря на отвратительные звуки, тогда как Мария хотела утомить себя на вольном воздухе и напиться им вдоволь. Отец попросил больше времени на улице. Авдеев отказал. Тогда он попросил коменданта разрешить помогать с садом, с дровами, с хозяйством.
И снова тот сказал «нет» между глотками водки.
В этом не было никакого смысла, кроме как мучить нас.
Еще один отдаленный выстрел со стороны города прорезал воздух. Я вздрогнула. Поначалу трудно было осознать, что каждый залп означал смерть человека, не согласного с требованиями большевиков. Но чем чаще подобное происходило, тем больше я в это верила. Насколько мы знали, это мог быть один из солдат Белой армии, направлявшийся к нам на выручку.
