Романовы полностью

– Я хочу понять! – Словно он мог озвучить причину, которая сделала бы его поступок приемлемым.

– Ты… сейчас не время и не место для рассказа, ты вряд ли сможешь его выслушать.

– Почему ты так уверен в этом? – Я почти кричала. – Ты не знаешь, какая я и что чувствую!

Он провел рукой по лицу.

– Я еще не готов говорить об этом.

Как будто ему тяжело. Как будто ему больно. Мне хотелось посмеяться над его обидой – отмахнуться от нее, как от несущественной. Но не получалось. У каждого человека сердце болит по-своему, и это не повод для веселья.

– Ладно. Но, пожалуйста… пожалуйста, объясни поскорее.

Мне хотелось, чтобы боль растворилась. Сомневаюсь, что слова Заша способны на подобное. Но у Дочкина получится. Применив обратное заклинание, которое отменит казнь, он сможет исцелить мою душевную рану. Даже поможет Зашу, наверное.

Дочкин мог бы вернуть нас в ту ночь. Я успею найти Заша до того, как он свяжется с Юровским, и рассказать ему о будущем. Тогда мне удастся убить Юровского.

Мы все сможем исцелиться, как только найдем Дочкина.

– Извини, Настя, но я пока не могу тебе сказать. Правда. Я даже не могу попросить у тебя прощения.

– Которого я не могу дать, – тихо откликнулась я. – Ты ведь это знаешь, правда?

Прощение. Что это для меня значит… теперь? Папа всегда говорил, что мы должны прощать своих похитителей. Демонстрировать им свою любовь. Сказал бы он то же самое о Заше? О Юровском? Мне удалось бы простить солдат за то, что те выполняли свой долг, несли караул. Простила бы и то, что они, не зная нас, позволяли себе верить в пропаганду.

Но Заш знал нас. Заш знал меня. Складывалось впечатление, что… может быть, он даже любил меня!

– Я не жду, что ты простишь меня, но все же могу надеяться. Возможно, твое сердце оттает.

– Сердце здесь ни при чем. Речь о твоих поступках. – Некоторые вещи непростительны. По крайней мере для меня. Он может умолять Господа Бога так сильно, как только пожелает. Но я – человек. И мое сердце разбито. Я больше не способна прощать.

– Неужели я ничего не могу сделать? – прошептал он.

Я вздернула подбородок.

– Спаси Алексея. А потом исчезни из моей жизни.

Он кивнул, и мы продолжили путь в покорном молчании. Его смирение разъедало меня, вызывая странную смесь сожаления и отвращения. Он не имел права на робость. Не имел права на мольбу о прощении. Он был в долгу за то, что помогает нам. Это не благотворительность, не проявление доброты. Скорее, покаяние.

Так почему же мне казалось, что я не только причинила еще больше горя ему, себе… но и опечалила папу?

Папа умер. Он больше не может ни горевать, ни радоваться.

– Юровский будет следить за вокзалами. – Алексей опустился на бревно, а Заш достал из мешка хлеб – последнюю буханку из тех, что монахини принесли в Ипатьевский дом. Мне вспомнились записки о спасении, адресованные нам и офицеру Белой армии. Фальшивки, написанные большевиками.

Заш разломил буханку на три части и раздал всем по куску. Стало приятно при виде того, что большая треть досталась Алексею.

– Он слишком занят охотой на нас.

Синяк на голове брата потемнел, и опухоль, казалось, стала еще больше. Нужно как можно быстрее добраться до мастера заклинаний.

– Если не он, то его подчиненные, – возразил Алексей.

Я оторвала хлебную корочку. Не слишком приятный перекус, такая же сухая… как и горечь внутри меня.

– Может быть, нам замаскироваться? – До Ревды всего несколько часов пути. Ноги болят, а при мысли о том, что снова придется идти, начинали дрожать колени. Еды явно не хватит, чтобы выдержать подобную физическую нагрузку.

Заш отщипнул мякиш от своего куска хлеба.

– Алексей прав. Если они следят за нами, то обязательно найдут.

Я ждала, что один из них предложит альтернативу. Лучшую идею. Но этого не случилось.

– Мы не можем дойти до Дочкина пешком. Мы не знаем, как далеко на западе он живет. – Уже не в первый раз я мысленно поблагодарила высшие силы за то, что у Заша хватило ума достать компас, едва исчезло заклинание.

– Маскировка не поможет. Но я не спорю: придется ехать поездом. – Алексей грыз каравай. – Кстати, о маскировке… Настя, что на тебе такое?

Я поправила оленью шкуру, представляя, насколько мягче она стала бы, если бы можно было снять корсет с зашитыми в него драгоценностями.

– Вайра дала.

– Наша национальная одежда, – пояснил Заш.

– Национальная одежда? – прищелкнул пальцами Алексей. – Вот, значит, почему ты так хорош собой. Сибиряк.

– Ты один из немногих, кто не удивляется моему типу внешности. – Заш доел хлеб и собрал крошки с колен.

– Так… ты из семьи кочевников? – уточнил Алексей.

Я забыла, что когда получала от Вайры и Заша одежду, он еще спал.