«Как же, — спросил я князя Лопухина, — согласить то, что вы говорите о доброте и добродушии императора Павла, с другими сведениями, коими, однако, пренебрегать нельзя? На это он ответил мне, что, действительно, государь был чрезвычайно раздражителен и не мог иногда сдерживать себя, но что эта раздражительность происходила не от природного его характера, а была последствием одной попытки отравить его. Князь Лопухин уверял меня с некоторою торжественностью, что этот факт известен ему из самого достоверного источника. (Из последующих же моих разговоров с ним я понял, что это сообщено было самим императором Павлом княгине Гагариной, в девичестве Анне Петровне Лопухиной.) Когда Павел был ещё великим князем, он однажды внезапно заболел; по некоторым признакам, доктор, который состоял при нём, угадал, что великому князю дали какого-то яду, и, не теряя времени, тотчас принялся лечить его против отравы. Больной выздоровел, но никогда не оправился совершенно; с этого времени на всю жизнь нервная его система осталась крайне расстроенною: его неукротимые порывы гнева были не что иное, как болезненные припадки, которые могли быть возбуждаемы самым ничтожным обстоятельством. Князь Лопухин был несколько раз свидетелем подобных явлений: император бледнел, черты лица его до того изменялись, что трудно было его узнать, ему давило грудь, он выпрямлялся, закидывал голову назад, задыхался и пыхтел. Продолжительность этих припадков была не всегда одинакова. Когда он приходил в себя и вспоминал, что говорил и делал в эти минуты, или когда из его приближённых какое-нибудь благонамеренное лицо напоминало ему об этом, то не было примера, чтобы он не отменял своего приказания и не старался всячески загладить последствия своего гнева»50.
После того как императрице стало известно о сношениях Павла Петровича с берлинским двором, резкое охлаждение между ней и сыном сделалось неизбежным. Возможно, именно тогда были составлены загадочные документы, передававшие право на престол Александру, по легенде, хранившиеся у А. А. Безбородко и отданные после смерти императрицы Павлу.
Версия о намерении Екатерины в соответствии с петровским законом о престолонаследии передать корону внуку разделяется не всеми историками. Но императрица явно думала над проблемой престолонаследия. В тексте Наказа Сенату 1787 года был тщательно прописан пункт об отрешении законного наследника в случае возможного «бунта» или если «буде доказано, что при жизни императорского] в[еличества] стремился всходить на престол». Более того, Екатерина одобряла петровский закон об отрешении «своего отродия» и даже считала возможным назначение наследника (из числа «ближних по крови») Сенатом в случае, если это не было сделано при жизни государя. Но всё же Екатерина не решилась — или не успела — ни обнародовать подготовленный закон, ни воспользоваться своим правом.
