К казённым повинностям добавлялся крепостной гнёт. В 1682—1710 годах дворянам было роздано 43 тысячи крестьянских дворов (примерно 175 тысяч человек). Петровская «ревизия» уравняла в бесправии владельческих крестьян и холопов; по закону имущество крепостных стало рассматриваться как собственность их владельца и могло быть конфисковано за его вину. В 1724 году были введены паспорта, без которых крестьяне и горожане не имели права покинуть место жительства. Результатом стало массовое бегство: в 1719—1727 годах в бегах числилось почти 200 тысяч душ.
Родовитое дворянство сохранило за собой ключевые государственные посты первых четырёх классов по Табели о рангах. Бюрократический аппарат отторгал не совместимые с ним новшества вроде коллегиальности. Каково было, например, на заседании Военной коллегии безвестному полковнику Пашкову спорить с генерал-фельдмаршалом и личным другом государя Меншиковым? Независимый от администрации суд вскоре после смерти Петра был упразднён, в числе прочих причин, из-за невозможности найти потребное количество юристов. Дело доходило до того, что в Сибири судьёй назначили человека, осуждённого за два убийства и находившегося под следствием за третье, поскольку он один был грамотным и знакомым с юриспруденцией.
Оборотной стороной выдвижения новых людей стало снижение уровня профессионализма чиновников при возрастании их амбиций, ведь теперь «беспородный» служака мог получить и богатство, и дворянский титул. Дьяки и подьячие XVII века брали взятки умереннее и аккуратнее, а дело своё знали лучше, чем их европеизированные преемники, отличавшиеся полным «бесстрашием» в злоупотреблениях.
При Петре были казнены сибирский губернатор М. Гагарин, глава всех фискалов А. Нестеров, сенатор Г. Волконский; беспрерывно находился под следствием Меншиков. В последний год жизни царь приказал расследовавшему дела о казнокрадстве генерал-фискалу Мякинину «рубить всё дотла», но едва ли это помогло. За сотни и тысячи вёрст от Петербурга воеводы и прочие должностные лица становились совершенно неуправляемыми.
Сенаторская ревизия графа А. А. Матвеева в 1726 году вскрыла только по одной Владимирской провинции «упущения казённых доимков» на 170 тысяч рублей, бездействие судов и произвол «особых нравом» начальников. «Непостижимые воровства и похищения не токмо казённых, но и подушных сборов деньгами от камериров, комиссаров и от подьячих здешних я нашёл, при которых по указам порядочных приходных и расходных книг здесь у них отнюдь не было, кроме валяющихся гнилых и непорядочных записок по лоскуткам» — таким увидел ревизор регулярное государство изнутри.
При этом петровская административная система не выработала строгих норм компетенции и ответственности. Субординация государственных «мест» и нормальное прохождение дел постоянно нарушались, чему немало способствовал сам император. Множество рапортов и жалоб шло прямо в его личную канцелярию (Кабинет), а оттуда выходили, минуя Сенат и коллегии, его именные указы и устные распоряжения. Заключить «работу» монарха в определённые правовые рамки Пётр не желал — это означало бы нарушение самого принципа самодержавия, закреплённого в Воинском уставе 1716 года: «Его величество есть самовластный монарх, который никому на свете о своих делах ответу дать не должен».
Смена модели культурного развития России, новые ценности и новая знаковая система культуры сопровождались отказом Петра от манеры поведения православного царя: он путешествовал инкогнито за границей, демонстративно нарушал придворный этикет, владел далеко не царскими профессиями и развлекался в составе кощунственного «Всепьянейшего собора». Поспешные преобразования вызвали своеобразный культурный раскол нации, взаимное отчуждение «верхов» и «низов» общества. За плохую учёбу в гимназиях XVI11 века двоечников переодевали в «мужицкую» одежду, а провинциальные иконописцы изображали бесов бритыми и одетыми в «немецкое платье». Для крестьянина живущий в новомодных палатах и говорящий на чужом языке барин в немецком парике и кафтане уже представлялся почти иностранцем, тем более что внедрение европейского просвещения в России шло рука об руку с утверждением наиболее грубых форм крепостничества: галантные и образованные господа вполне естественно распоряжались имуществом и жизнью своих рабов, не видя в том ничего зазорного.
