Левинсон хмурился и смотрел на Мелиссу, стряхивающую воду с плаща и непринужденно общавшуюся с барменом. За последние недели она сменила привычные шпильки на военные ботинки с высокой шнуровкой, а классический брючный костюм – на сине-белую испанскую военную форму с широким кожаным ремнем, подчеркивающим талию. Стрижка у нее теперь была под мальчика, и все же это однозначно была она, Мелисса Майер, бывшая возлюбленная Гавриила Левинсона и бывшая глава правительства Российской империи.
Ее появление вызвало в переполненном баре эффект брошенного в воду камня. Моряки начали волноваться и орать нечто игривое на разных языках. Мелисса обвела крикунов своим фирменным надменным взглядом и вновь повернулась к стойке. Крикуны обиделись. Некоторые из них, пошатываясь, направились к ней.
– Семаргл меня разбери, – пробормотал Левинсон. – Пора вмешаться.
Бросив взгляд на густую толпу, преграждавшую ему путь к Мелиссе. Левинсон запрыгнул на липкий, как дно помойного ведра, стол, набрал побольше воздуха в легкие и гаркнул на английском:
– Эй! Парни! Всем кокуй за мой счет! Выпьем за… – Он стал лихорадочно думать, какой тост может объединить всех этих людей. «За свободную Венесуэлу» – нельзя, в зале были испанцы. «За короля Луиса Второго» – тем более нельзя, местные льянеро прикончат его прямо на этом столе. – За электричество!
Бар утонул в аплодисментах и кокуе. За возвращение электричества, которое никто не замечал и которое оказалось почти столь же важным, как воздух, хотели выпить все.
Тяжело спрыгнув со стола – сорок лет не двадцать, – он обнаружил рядом ее.
Мелисса, чертовски хорошенькая с этой мокрой короткой стрижкой, насмешливо наблюдала за его неуклюжими маневрами, потягивая нечто волшебно-золотистое из толстодонного стакана, на удивление чистого по венесуэльским стандартам.
– Ты где угодно шоу устроишь, как я погляжу, – сказала Мелисса, и Левинсон отчего-то взволновался, как двадцатилетний мальчишка, услышав этот опьяняющий голос.
– А ты все так же где угодно раздобудешь скотч, – принюхался Левинсон. Он изо всех сил старался сохранить ироничную независимость. Хотя ему и правда было интересно, как Мелиссе удалось выпросить столь благородный напиток в океане скверной кактусовки, в котором Левинсон купался последние сутки.
– Испанский мундир плюс моя собственная неотразимость, – усмехнулась Мелисса. – Хочешь, и тебе достану?
– Мне, пожалуй, на сегодня хватит градусов, – отказался Левинсон. – Лучше скажи – какого черта ты тут делаешь?!
– Тот же вопрос и к тебе… Майн Готт! А это кто там у нас у окошка прячется? – Вот теперь Мелисса удивилась по-настоящему. – Неужто герр Столыпин собственной персоной? Здравствуй, дружок. Вот уж кого точно не ожидала здесь встретить! От Габриэля всего можно ожидать, но ты-то, Семён? Как тебя мамочка отпустила?
– А она и не отпускала! – хвастливо сказал Столыпин, ероша свои бараньи кудряшки, заметно отросшие за последний месяц. – Я ей как мужчина заявил – еду и всё!
– Похвально, дружочек, похвально, – умильно сказала Мелисса. – Ну-с, а теперь давайте все по порядку.
Столыпин взахлеб бросился рассказывать Мелиссе про инверсию, про два гигантских магнита, про то, как он пошел против мамули. Как они с Гавриилом пробирались сквозь притихшую Европу, охваченную смятением и тревогой. Как они попали в шторм посреди Атлантики. Как он боится пробовать местную кухню и питается последние сутки одним только какао. Про жука в чашке. Про то, что внезапно, уже перед самым отъездом, выяснилось, что у них строго ограничено время на выполнение миссии – академики подсчитали, что запасов на Луне хватит примерно на полгода, а значит, они с Левинсоном должны уложиться в сто восемьдесят дней. Семнадцатое ноября – час «икс». Кучу времени потратили на плавание – невозможно поверить, что раньше только так и путешествовали, черепашьими темпами! Теперь до семнадцатого ноября остается всего сто тридцать девять дней, а они пока даже не представляют, как добраться до долины Апуре, не говоря уже про всё остальное…
Семен рассказывал, Мелисса слушала, позабыв про свой виски, а Левинсон старался на нее не смотреть: разглядывал сквозь ливень силуэты испанских кораблей, пришвартованных неподалеку; считал выбитые окна в пестрых трущобах, которые сами венесуэльцы называли «барриос»; бросил это безнадежное занятие, когда понял, что никаких окон в барриос изначально не было; и не удержался, впился-таки глазами в Мелиссу.
Она была очень хороша. Загорела, помолодела. Он попытался уверить себя, что причиной теплой волны, которая поднималась у него в груди, был тошнотворный кокуй, но нет – чувство было слишком приятным. Левинсон вынужден был признать, что он рад-радешенек видеть свою бывшую возлюбленную. Сейчас, когда ей не нужно было от него ни прямых эфиров, ни ток-шоу в прайм-тайм, ни продюсерских услуг по формированию позитивного общественного мнения, ни квадрокоптеров, – она казалась такой расслабленной, несмотря на окружавшую их дикую обстановку.
