Ночью после дождя в лесу партизану неуютно: холодно и сыро. Ляжешь у костра — один бок греется, другой стынет. Уснешь — совсем замерзнешь. Да и тревожно в первую ночь в незнакомом лесу. Так и проворочаешься всю ночь. А то еще нужно поправить впросонках костер, сменить товарища на посту…
Всю ночь в лагере слышались шорохи, тихие разговоры, движение.
У рации возились девушки Соня и Вера — утром нужно выходить на связь. Подсвечивая фонариками, они что-то ладили, подкручивали. Переговаривались.
— Интересно, будем мы когда-нибудь воевать? — сказала Соня.
Голос у нее низкий, с хрипотцой. Фонарик подсветил коротко, под мальчишку остриженные золотистые волосы, безбровое лицо со вздернутым носиком.
— Радистам все равно не придется как другим. Нас будут охранять и прятать. — У Веры голосок певучий и вкрадчивый. Черные волосы до плеч. И раскосые глаза загадочны — никогда не поймешь, что у нее на уме.
— Иждивенки мы! Противно, — не унималась Соня.
— Каждому свое. Мы женщины.
— Жалею, что родилась бабой! Одни юбки чего стоят! И всем обуза.
— Тебе девятнадцать стукнуло, а рассуждаешь как ребенок. Женщина в армии — сила.
— Знаю я эту силу — чужих мужей отбивать!
— Во-первых, в армии не одни мужья. А во-вторых, ты знаешь, что женщина может заставить мужчину совершить такой подвиг — все ахнут!
— А если у него жена дома?
— Подыщи холостого.
— Перестань болтать!
— Ой, взорвешься! — Вера тихо засмеялась. — А вот ты увидишь, Сонька, какой подвиг ради меня совершит один человек. Увидишь!
— Ну и очень хорошо, — проворчала Соня, — и ложись спать. У тебя сеанс скоро.
— Не хочется спать…
— Рука будет дрожать.
Девушки стали укладываться, кутаясь в короткие телогрейки. Лейтенант Сочнев бродил по ночному лагерю. За ним как тень Гриць Очерет. Не спалось Сочневу, он ощущал на себе почетный груз ответственности командира, пусть временно, пусть только на эту ночь, пока не вернулся с железной дороги Базанов, но все равно от этого груза радостно частило сердце, в голове была легкая ясность, и один за другим возникали дерзновенные планы…
— Гриць, кто это там под деревом окопался?
— Фельдшер Птицын.
— Целый блиндаж! Ну, герои!.. Где Митя?
— Та биля костра ж. Бачьте, сунув ноги в огонь — сапоги аж дымятся!.. И спить як немовлятко якесь…
— Оттащи его подальше от огня… Набрал Базанов детей в группу! Я так понимаю: или грудь в крестах, или голова в кустах. Верно?
— Точно, товарищ лейтенант.
— А с кем тут воевать?.. — Он глубоко вздохнул. — Пошли Мирского на пост — время!
На посту, куда Мирский пришел сменить Груздева, черные тени и лунные блики неподвижны до одурения и вязкая тишина оглушает, здесь всегда особенно хочется спать.
— Иди к костру отдыхать, Груздев, озябнешь.
— Не хочется. — Груздев сладко зевнул. — На посту вдвоем веселее.
Мирский устроился рядом с ним, подтянул колени к подбородку и стал бороться с дремотой. Тишина. Мирский покосился на притихшего Груздева, с надеждой спросил:
— Не спишь?
Тот невразумительно хмыкнул. Мирский совершил над собой некоторое насилие и воспринял это как согласие поговорить.
— Ты кто был до войны?
— Биолог, — не сразу ответил Груздев, не открывая глаз.
— Дарвин… Брем… Детство! Женат?
— Ага.
Мирский задумался и упустил какое-то мгновение — Груздев уже захрапел. Мирский ухватился за последний шанс:
— Счастлив?
— Ммм…
— Я спрашиваю, с женой счастлив?
Это произвело неожиданное действие: Груздев сел и ответил свежим и бодрым голосом:
— Она меня любит.
— Хорошая!
— Красивая.
— Что заставляет молодых ребят вроде нас с тобой прыгать с парашютом в тыл, скрываться в лесу, взрывать поезда?
— Если тебя хватают за горло, так ты не задаешь вопросов, а даешь в зубы!
— Ну, да, да, благо тому народу и так далее. Еще Толстой сказал. Непротивленец Толстой! Вот и мы с тобой… Ведь это странно. Ударить! Убить! Противоестественно. А сейчас мне это представляется самым прекрасным, святым… Подумай, во время войны люди делают то, что им совершенно не свойственно. Ты чем занимался в биологии?
— Разведением окуня.
— Вот видишь! — Мирский пришел в восторг. — Разведением окуня! Ведь это жизнь! А в газетах, когда пишут о том, что защищает наш солдат, вечно про одни березки… Белые березки, кудрявые березки… А я вот вырос в степном местечке и, пока не поехал в Москву в институт, порядочной березы не видел. Знаешь, Груздев, я мечтаю написать книжку о нашей войне. Пусть у меня не хватит таланта, чтобы как Толстой. Но чтобы правда была. Чтобы там было все наше самое сокровенное… — Мирский даже задохнулся от этого признания. Мечту эту — мечту стать писателем — он ревниво скрывал от всех. И вдруг так сразу сказал человеку, с которым знаком две недели, о котором почти ничего не знает.
Груздев очень долго молчал. Потом задумчиво сказал:
— Человека трудно понять.
— Окуня легче?
— Мы с женой разные люди, вот в чем цело. — Груздев снова улегся, съежился. — Сова кричит… Ей хорошо кричать, весь день дрыхнет…
— На мою плащ-палатку, завернись.