— Чтобы здесь закрепиться, надо его выбить с высокого берега. Вот какое дело. А черта с два его выбьешь, если не заткнуть пулеметы — он их там понатыкал, не подойдешь.
Командир стал закуривать. Воцарилось напряженное молчание.
— Короче, нужен доброволец на серьезное дело.
Секунды мне было достаточно, чтобы представить, как я один ночью совершаю подвиг — взрываю штаб, разрушаю все планы гитлеровцев. Гибну. Наши армии переходят в наступление, и фашисты бегут. И Алена читает обо мне в газетах, слушает по радио и плачет…
— Товарищ капитан, — начал я, задыхаясь от умиления и гордости.
Будто не расслышав, капитан обвел глазами обращенные к нему лица.
— Возьмись, Лобанов.
Лобанов был самый тихий и самый незаметный из всех. Он постоянно раздражал меня своей вялостью и медлительностью. И его послать на дело, которое требует порыва, геройства! Вместо меня! Вот и сейчас он сонно посмотрел на командира и недовольно проворчал:
— А чего делать-то?
— Понимаешь, бьем на ту сторону наугад из минометов, скорректировать неоткуда. А пока пулеметы не накроем, атаковать — только людей губить. Короче, выход такой. На той стороне у самой воды под откосом дуб растет… Да ты видел, одно дерево и стоит. Высоченное. Верхушка у него над берегом торчит. С верхушки их укрепления, должно, хорошо видны. На рассвете надо нам с дерева подкорректировать огонь. Тогда и атаковать можно. С полчаса там продержаться…
— Понятно.
— Проверь рацию. С вечера пойдешь. Кого возьмешь в пару?
Мысль, что меня отставляют, что и здесь считают ни на что не годным, была невыносима.
— Товарищ капитан, почему же… я просил…
Капитан поежился:
— Тебя? Как, Лобанов?
Тот скользнул по мне безразличным взглядом:
— А пускай. Все равно.
Было два часа ночи, когда мы подползли к речке. Небо затянуло тучами. Черная вода казалась неподвижной. Противоположный берег был бесконечно далек, оттуда не долетало ни звука.
Лобанов долго вглядывался в темноту. Потом проворчал:
— Молчат, стервецы. А сунься, сейчас шпокнут.
Я хотел пошутить над его страхом, но голос мне отказал. Я вдруг ясно понял, что очень боюсь умереть. Мое тело, горячее, живое, через несколько минут перестанет чувствовать. И люди забудут мое лицо, мой голос. И будут жить и слушать тишину этой ночи… Здесь, в темноте, где никто не видел моего лица, когда оставались секунды, в которые еще можно вернуться, я испытал такой всеобъемлющий, животный ужас смерти, что едва сдержал стон.
Лобанов вздохнул, встал и, низко пригнувшись, косолапо ступая, медленно двинулся к воде. Он как-то боком, неуклюже и, как мне показалось, с оглушительным всплеском вошел в речку. В следующее мгновение он исчез в темноте. Я бросился за ним и чуть не сбил с ног — он стоял по колено у самого берега и смотрел на меня. Бесконечно долго шли мы по илистому, вязкому дну. Вода поднималась все выше. Одежда промокла, и сделалось холодно. И уже хотелось, чтобы что-то случилось, чтобы поднялась стрельба — только бы кончилась эта ужасная тишина.
Лобанов выбрался из воды и прилег.
— Ты что, Лобанов?
— Слушаю. Чего лезть на рожон!
«Да он трусит!» — подумал я и тотчас ощутил прилив геройства.
— Вперед! Держись, Лобанов! — И пополз вверх к дереву.
Он что-то буркнул и пополз за мной, сопя и задыхаясь.
Дерево оказалось удобным — ветви начинались низко над землей.
Не успели мы устроиться, как неподалеку послышался шум. Человек спускался с откоса. Он скользил, грохоча осыпью, чертыхался по-немецки. Сверху кто-то негромко отвечал ему и смеялся. Мы замерли. Гитлеровец шел к дереву. Вот он ухватился за нижнюю ветку, подтянулся… Произошло худшее: враг выбрал для наблюдения то же дерево. Я оглянулся на Лобанова. Он не спеша доставал из-за голенища нож. Едва голова в каске показалась среди ветвей, Лобанов ударил. Раздался короткий стон. Тело с шумом свалилось вниз. Почти тотчас же послышался взволнованный окрик, другой. Потом длинная автоматная очередь. Взвилась белая ракета. И я на мгновение увидел, как на берегу, почти под нами, мечется несколько фигур в касках.
— Что теперь делать, Лобанов?
Он сидел неподвижно, чернея в ветвях, точно большая ночная птица. Молчал.
— Лобанов! Нас накрыли. Слышишь?
Вокруг нас уже сухо щелкали разрывные пули. Лобанов не отвечал и не шевелился.
— Да ты жив, Лобанов?
— Жив, — наконец протянул он спокойно. — Ничего, авось не заденет.
Но я уже ничего не мог с собой поделать.
— Лобанов, надо отходить, пока темно.
— Нельзя. Скоро наши пойдут.
— Какое скоро! Еще не светает.
— Да нет, скоро уже.
Он просто ничего не соображает. Сейчас нас убьют. Бесполезно, глупо погибнуть…
— Лобанов! Лобанов!
Он молчал. А выстрелы раздавались все чаще. Начали постреливать и с нашего берега. Вскоре огонь разгорелся по всей линии.
— Наши стреляют, чтобы дать нам отойти. Пока не поздно, Лобанов!
Он молчал. Оставить же его я не мог. Что-то приковывало меня к нему, что-то гораздо более сильное, чем желание бежать. И это-то и приводило меня в отчаяние.
Действительно, уже можно было различить силуэты фашистов, которые залегли на краю откоса и, очевидно, ждали дня, чтобы расстрелять нас в упор.