Паренек действительно оказался любопытным. Но фотография там на тумбочке притягивала — я никак не мог разобрать, мужское лицо или женское с короткой стрижкой? И разговор у меня не вязался.
— Послушай, Виктор, из-за чего ты затеял драку? В конторе мне объяснить не могли. Сидоров говорит: без всякой причины.
— Ненавижу его, паскуду! — сказал он со страстной силой, и краска быстрой волной залила его лицо, шею. — Гляделки его бессовестные, пасть похабную!..
— Ну, знаешь, это не основание, чтобы драться. Мало ли кто кому не нравится. Мне, например, он показался обыкновенным и даже симпатичным парнем.
Виктор отвернулся, проговорил глухо:
— Нет в поселке ни одной девушки или женщины, чтобы он про нее чего-нибудь грязного не сказал.
— И ты за всех дерешься? Как Дон-Кихот!
Я хотел пошутить. Но шутки не получилось. Мне вдруг сделалось неловко. Отчего-то я вдруг потерял уверенность в себе и снисходительный тон, которым я давно научился разговаривать с людьми, мне не давался.
— Я терпел, — продолжал Виктор. — Я много раз говорил ему, чтобы перестал. Один раз так слегка съездил ему за медицинскую сестру, работала тут раньше. Из-за него же уехала, перевелась. Ну, не подействовало.
— А в этот раз за кого?
— Не расскажете?
— Обещаю.
Он доверчиво кивнул и, понизив голос, сказал:
— За Татьяну Андреевну.
— Она знает?
Он широко улыбнулся с какой-то простодушной хитростью.
— Да вы что! Да она б меня… не знаю… убила бы! Она думает, за Клаву. Вон у поварихи, — он показал на комнатку с иконой, — у Пелагеи Филипповны в помощницах.
— Но все же нельзя драться, Виктор! Лучше рассказать об этом открыто, на собрании, с фактами…
— Не годится! Только ославишь. Собрание пройдет. А слух останется. Знаете, как у нас говорят: нет дыма без огня… Не годится! — повторил он убежденно.
— Ну тогда пеняй на себя. За рукоприкладство не миновать тебе наказания.
— Это я знаю! — неожиданно легко и весело оказал он. — Это уж как пить дать.
— Да еще изувечат тебя. Вон руки Сидоров тебе ободрал.
— И совсем не Сидоров! — громко сказала из своей комнаты Пелагея Филипповна. — Это он пожар гасил. Без него в десять раз больше сгорело б!
Да, обыкновенная драка, никакой проблемы для юриста, даже и не такого опытного, как я. Больше мне тут делать было нечего. Но я зачем-то поехал на место пожара и долго бесцельно бродил среди порыжелых, обгоревших сосен. Потом я вернулся к реке и пошел по берегу.
Было часа три, солнце еще стояло высоко и грело. Наконец я увидел деревянный помост, далеко нависающий над водой. Увидел на помосте ее — в брезентовой куртке, с закатанными по локоть рукавами, в брюках и резиновых сапогах. Она возилась с какими-то приборами. Ей помогали две девушки.
Я глядел на нее издали. Мне было интересно смотреть, как она, ловко становясь на колени, склоняется над сверкающей гладью реки и замирает, будто совершает таинственную молитву. Как она, быстро выпрямляясь, высоко над собой поднимает тонкую руку с искрящейся пробиркой и, запрокинув голову с тяжелым узлом темных волос, щурясь, рассматривает пробирку на солнце. И все вокруг нее — и две оживленно болтающие девушки, и неторопливо проплывающие розовые стволы сплава, и лесистые берега, окаймляющие светло-синее небо с быстрыми облачками, — все обретало для меня общий глубокий смысл.
Она заметила меня, помахала рукой.
— Сейчас освобожусь! Александр… — запнулась и, так и не вспомнив мое отчество, расхохоталась. — Ладно, не обижайтесь, посидите на берегу! — И, продолжая смеяться, стала говорить что-то девушкам, которые с любопытством то и дело оглядывались на меня.
Потом мы долго шли рядом вдоль берега. Вода плескалась у самых ног. По дну реки ползали блики и тени.
— Татьяна Андреевна, чья фотография в вашей комнате?
Я хотел сказать о другом, о нашем разговоре с Виктором, о том, что она была права и дело не так просто… Но вопрос вырвался против воли, и было уже поздно.
— Мой сын.
— А, значит, у вас сын…
— Да. Студент. Сейчас тоже на Урале со строительным отрядом. Южнее, под Пермью.
— Значит, сын…
— А у вас… есть дети?
Ах, как я не хотел говорить об этом! Но пошутить я уже не смог.
— Семьи у меня нет.
Она промолчала. И я почему-то стал оправдываться: суматошная жизнь, работа, переезды — так и не выбрал время, не встретил человека…
Тропинка кончилась. Перед нами поднималась серая скала, выступающая далеко в реку.
— Смотрите, будто нос корабля, — сказала она.
Мы оба долго и молча смотрели на эту серую громаду.
— Танюша… Простите, что я спрашиваю… Вы помните… Помните тот вечер?.. И то, как мы вышли с вами… на крыльцо?..
— Помню, — сказала она, продолжая смотреть на скалу.
Нет, я не мог решиться на этот вопрос. Она долго ждала. Потом посмотрела мне прямо в глаза.
— Что же не спрашиваете? Мужчин это всегда так волнует: первый или не первый… Да, это был первый поцелуй в моей жизни. И очень, очень долго он оставался единственным…
— Я этого не понял тогда, Танюша. Молодость, глупость…
Она медленно покачала головой.
— Нет, Саша, это было малодушие.