В дворницкой стоял запах гниющего навоза, распространяемый новыми валенками Тихона. Старые валенки стояли в углу и воздуха тоже не озонировали. — Об архетипических подтекстах гниения и вони в дворницкой, каморке свинопаса и т. д., где находит себе прибежище бывший хозяин, см. ДС 5//22. Быт типичной дворницкой, включая упоминаемые соавторами пахучие валенки и громовое пение [см. ДС 6//8], описывает С. Дурылин в своих мемуарах о старой Москве:
«В ней пахло не то деревенской избой, не то казармой… Деревянный некрашеный пол, широкая русская печь… постель-сенник на козлах, укрытая пестрым ситцевым одеялом из лоскутков; некрашеный деревянный стол — всегда с полуковригой черного хлеба, с деревянной солоницей; кисловатый запах овчинного тулупа и валенок, прогретых на шестке, — все это переносило в большую зажиточную тульскую или рязанскую избу… Дворницкая служила прибежищем для деревенских гостей, приезжавших к прислуге: деревенский дух в ней не переводился. Но не переводился в ней и дух казарменный. По стенам развешаны были лубочные картинки из русско-турецкой войны… Из дворницкой вынес я слова и напев [различных песен и романсов]… Песни пели в дворницкой под гармонику» [В своем углу, 101–102].
В романе М. Осоргина «Сивцев Вражек» (1928) в круг атрибутов во многом символической фигуры дворника также входит пахучая дворницкая: «В дворницкой дух от трубок был тяжел, густ, сытен и уютен», равно как и старые и новые сапоги и валенки [главы «Сапоги», «Разговоры»]. Коллективное пение в каморке дворника — тоже мотив известный: в романе А. Белого обитатели дворницкой распевают духовные стихи [Петербург, 300].
Замечанием «воздуха… не озонировали» соавторы, видимо, намекают на озонатор — прибор для очистки воздуха, который ставился в уборных и учреждениях [Вентцель, Комм, к Комм., 50].
11//2
— Конрад Карлович Михельсон… кажется, друг детей… — Друг детей — член общества помощи беспризорным [см. ДС 24//6]. Так же сокращенно называли членов других добровольных обществ содействия, например, «друг Воздушного флота» [Катаев, Собр. соч., т. 2:11] и т. д.
Смена имени как знак разрыва с прошлым и начала новой жизни имеет архетипический характер (моряк Эдмон Дантес, становящийся «графом Монте-Кристо» после прохождения испытаний каменной темницей и погружением в воду, и т. п.). В этом отношении «Михельсон» стоит в одном ряду с перекрашиванием и бритьем головы, которым подвергается Воробьянинов.
«Конрад Карлович Михельсон» — еще одно напоминание о В. В. Шульгине, нелегально путешествовавшем по России под именем Эдуарда Эмильевича Шмитта. Сцена, где Остап вручает Ипполиту Матвеевичу профсоюзную книжку на имя Михельсона, имеет близкое соответствие в «Трех столицах» Шульгина: «Разрешите вам вручить приготовленный для вас паспорт. Вы можете здесь прочесть, что вы занимаете довольно видное место в одном из госучреждений и что вам выдается командировочное свидетельство, коим вы командируетесь в разные города СССР… Итак, Эдуард Эмильевич, разрешите вас так и называть…» [гл. 4].
Другую, типологическую параллель к переименованию Ипполита Матвеевича находим в романе Ж. Жироду «Зигфрид и Лимузэн» (русский перевод 1927). Рассказчик, француз, в послевоенном 1922 году приезжает после 15-летнего отсутствия в Мюнхен в поисках своего старого друга, французского журналиста Форестье, который в результате контузии впал в беспамятство, а вылечившись, превратился в немецкого литератора Зигфрида Клейста (об этом архетипическом сюжете, представленном, между прочим, и у соавторов, см. ЗТ 17//1). Предвидя враждебность местного населения к французу, рассказчик раздобывает себе документ на чужое имя: «Мюллер передал мне поддельный паспорт на имя канадского гражданина Шапделена» [гл. 2]. О других моментах возвращения Ипполита Матвеевича в Старгород, напоминающих об этом эпизоде романа Жироду, см. ДС 7//11; ДС 9//3.
11//3
