Ср. также эпиграмму Марциала на хлебопека, ставшего стряпчим, но не расставшегося с прежними привычками [VIII. 16]; сатиру Эндрю Марвелла на лекаря, ставшего судьей («The Doctor Turned Justice»). Сопоставление такого рода в риторической (не облеченной в сюжет) форме находим в очерке В. Дорошевича. Полицейский пристав, истязающий арестантов, предан опере и
К городовому Ильфа и Петрова близок папаша Прентан в романе Ги де Мопассана «Монт-Ориоль» — бывший тюремщик, ставший в конце концов «попечителем, почти директором» курорта минеральных вод. Как шутит один из героев романа: «Для него ничто не изменилось, и он начальствует над больными, как раньше — над своими заключенными. Ведь лечащиеся водой — это не кто иные, как заключенные, ванные кабинеты — тюремные камеры, душевая — каземат, а помещение, где доктор Боннфий промывает желудок посредством зонда, — камера пыток» [1.4]. Метаморфоза царского городового в советского музыкального критика, равно как и тюремщика в директора курорта, — это, так сказать, кларификация наоборот, где мишенью сатиры является не превращаемый, а тот, в кого превращаются (в ЗТ — советский официозный критик и искусствовед; в одном фельетоне соавторов такой деятель упоминается как «Гав. Цепной»).
Оригинальный вариант данной остроты мы находим в сатириконовской юмореске, где роль перемены профессии играет переселение души: «На одном спиритическом сеансе у знакомых мы вызывали душу одного околоточного, жившего в Москве во времена Власовского. Оказалось, что она живет теперь в теле одного видного литературного критика, приписанного к социал-демократическому участку» [Вл. Азов, Рассуждение об околоточных надзирателях, Ст 21.1912, «полицейский» номер].
Отчество и фамилия городового-критика, возможно, взяты из «Былого и дум» А. Герцена, где фигурирует знакомый автора (но не полицейский) Дмитрий Васильевич Небаба [II. 18].
12//5
По лицу Паниковского бродила безобразная улыбка. — Сходная характеристика — в ИЗК, 223 (1928–1929).
12//6
В городском саду перестал бить фонтан. — О временно переставшем бить фонтане рассказывает Альфред Джингль в связи с эксцентрическим самоубийством некоего испанского гранда: «Вдруг перестал бить фонтан на главной площади — недели идут — засорился — рабочие начинают чистить — вода выкачана — нашли тестя — застрял головой в трубе — вытащили, и фонтан забил по-прежнему» [Диккенс, Пиквикский клуб, гл. 2; о роли фигуры Джингля в формировании образа Бендера см. ДС 5//15].
12//7
Простите, мадам, это не вы потеряли на углу талон на повидло? Скорей бегите, он еще там лежит. — Фраза стоит в одном ряду с «Штанов нет», «Пиво отпускается только членам профсоюза» и другими рассеянными по роману намеками на товарные затруднения эпохи пятилеток. В ней сгущенно отражены дефицит товаров, заменяемых суррогатами, и карточная система, действовавшая в 1930–1934. «В 1930 сахар прекратил свое существование как продовольственный товар; он стал роскошью, отпускаемой лишь привилегированным иностранцам и иногда рабочим, но лишь в строго рационированном порядке», — свидетельствует в своей книге об СССР американский инженер [Rukeyser, Working for the Soviets, 89]. «В то время на кухнях коммунальных квартир непрерывно говорили о
