Наряду с революционно-индустриальными поэмами Гастева, источниками ХОФ несомненно являются наводнявшие прессу панегирики пятилетке с их крикливыми, расплывчатыми призывами к движению вперед и ввысь, к борьбе с врагами, к трудовым подвигам. Ср.:
Этот громогласный и туманный стиль был подхвачен и очеркистами — ср. отклик известного тогда журналиста И. Бачелиса на процесс Промпартии: "...Они идут. Это они — творцы пятилетки. / Это они — зачинщики темпов. / Это они — победоносная армия труда. / ...Сотни! Тысячи! / Пронизанные светом прожекторов, горят знамена боевых решающих побед. / ...Пятилетка в четыре года! / ...Революция идет мимо — колоннами демонстрантов, тысячи тысяч..." [Вредительский чад, ТД 12.1930; цит. по: Б. Брикер, Пародия и речь повествователя...].
Молох и Ваал, входящие в словарную часть "Комплекта", были общими местами антибуржуазной эсхатологии. Ср. рассказ А. И. Куприна "Молох"; известные строки С. Надсона:
Отразились в ХОФ и некоторые клише, модные в дореволюционной журналистике. Построение текста в виде пар коротеньких абзацев, из которых первый заканчивается двоеточием, а второй (содержащий главную часть) выделяется красной строкой с начальным тире, напоминает известную манеру очеркистов типа В. Дорошевича или В. Гиляровского. Ср. следующие два отрывка:
(а) "Но на прислужников уже взметается:
— Последний вал!
— Девятый час!
— Двенадцатый Ваал!..
— Это:
— Восточная!
— Магистраль!" [ХОФ].
(б) "Среди свидетелей фигурировало около двадцати, которые сознались:
— В убийстве банкира Лившица. Уверили,что это:
— Именно они!
В свое время рассказывали все подробности:
— Как убивали...
Подозрение пало, конечно, как всегда в таких случаях:
— Первым долгом на прислугу" [Дорошевич, Пытки, Избр. рассказы и очерки].
Отрывок из ХОФ по некоторым признакам даже ближе к прозе "буржуазного" литератора Дорошевича, чем к текстам трибуна революции Гастева. Например, ХОФ и дореволюционный очерк допускают довольно гибкое разбиение фразы; а именно, в них обоих первый из пары соотнесенных коротких абзацев может обрываться двоеточием на любом члене предложения. См. два последних отрывка, (а) и (б), в которых двоеточие плюс тире в начале следующей строки стоят не только после verba dicendi, но, например, и после указательного местоимения это.
У Гастева при подобном разбиении фразы обрывающее предыдущий абзац двоеточие ставится лишь простейшим способом, т. е. после verba dicendi (см. выше ".. .мы кричали: / „Мы явимся снова, придем!"" [Мы идем]).
До предела заезженный старой фельетонистикой, этот стилистический маньеризм спародирован в исключенной главе ДС "Прошлое регистратора загса", в статье старго-родского репортера Принца Датского [см. ДС ПР//7].
Другими словами, соавторы ЗТ придали советскому очерку о Турксибе легкий акцент дореволюционного журнализма, закамуфлированный одновременным сходством с весьма революционными моделями (Гастев и др.). Можно видеть в этой двусмысленности скрытую сатиру на мимикрирующих литераторов, неспособных избавиться от субстрата старой культуры, — мы знаем, что такая мимикрия является постоянной темой соавторов. Именно такую эволюцию проделал Принц Датский, превратившийся при советской власти в Маховика. Сходства между ХОФ и творениями Принца Датско-го-Маховика довольно явственны в его заметке о трамвайном инженере Треухове [см. ДС 13//9].
