На следующий день Джин, Ги-Пьер Женей и Пэтон Прайс вернулись в резервацию Тама, чтобы поблагодарить ее жителей за участие в церемонии. Джин, потрясенная нищетой, в которой жили индейцы, купила у них крупный земельный участок пахотных земель с постройками, рассчитывая когда-нибудь там поселиться, и в качестве задатка за него выдала им 40 тысяч долларов. На обратном пути она подобрала бродячую собаку. Прежде чем вернуться в Париж, Джин приобрела еще и трехэтажное здание в центре города, в котором планировала открыть юношескую спортивную школу для чернокожих. Ее близкие и многие другие увидели в этом поступке измену. Это учреждение прозвали «домом Сиберг», и через несколько лет, так и не начав, по сути, функционировать, здание стало рушиться. Во всех этих перипетиях Джин поддерживали только индейцы и раввин Сербер — последний, впрочем, предупреждал ее, что это плохо кончится. Ей не изменить мир в одиночку, и бесполезно ждать благодарности от тех, кому она не глядя отсчитывает деньги.
В конце октября, по дороге в Париж, Джин заехала в Чикаго к преподобному Джесси Джексону в сопровождении нескольких чернокожих из Маршаллтауна. Всё прошло ужасно: на официальном приеме Джин, которая постепенно утрачивала связь с реальностью, показалось, что шпионы из «черных пантер» прикрепили к ее сумочке микрофон. Ее вежливо, но твердо выставили за дверь.
Джин остановилась в мотеле; Женей как телохранитель разместился в том же номере. Вырезая из газет фотографии своей умершей девочки, она вдруг набросилась на Женея с раздвинутыми ножницами и поцарапала ему руку. Ему удалось с ней совладать. После этого Джин проплакала всю ночь. На следующее утро Женей попытался позвонить Ромену Гари в Париж, но трубку взяла Евгения: она сказала, что Гари в Пуэрто-Андре. «Так сообщите ему, что я оставил Джин в гостинице и что она сошла с ума»{631}.
Джин навестила свою сестру Мэри-Энн, проживающую в Черри-Хилл, штат Нью-Джерси, а потом направилась в Нью-Йорк проконсультироваться со своим адвокатом. Тот не стал скрывать, что процесс обещает быть затяжным и обойдется им в миллион долларов, а их частная жизнь с Гари будет выставлена напоказ — это при том, что нельзя быть уверенным в благоприятном исходе дела.
Вернувшись в Париж, Джин продолжала жить у Гари на рю дю Бак, 108. Она проводила время, разглядывая фотографии Нины и снимки с похорон. У нее были галлюцинации, ей чудилось, что из холодильника раздаются голоса. Джин положили в клинику Пере-Воклюз, а потом она проходила курс психотерапии в медицинском центре на улице Варенн у доктора Байи-Салена. Психиатра удивило, как Ромен Гари говорит о своей бывшей жене. Он уверял в своем желании ее защитить и в то же время пытался убедить врача, что Джин «пропала» и тот только теряет время.
В этот момент в Париж вместе с Хейл Кимга-Бенсон, спасаясь от преследования и надеясь выпросить у Джин денег, приехал Хаким Джамаль. Ему удалось убедить ее, что он в состоянии избавить от галлюцинаций и мыслей о самоубийстве. Он манипулировал Джин самым грубым и беззастенчивым образом: Джамаль и Хейл Бенсон поселились в квартире Джин в комнатах на верхнем этаже, там разворачивались ужасные сцены. Хейл — ту самую Хейл, к которой она так ревновала Джамаля, — Джин назначила своим секретарем; в разговоре с Джамалем она называла ее «рабыней, которую вы держите наверху». Однажды вечером в клубе, где выступал джазмен Мемфис Слим, она ни с того ни с сего ткнула в Джамаля горящей сигаретой, а потом и себя подвергла тому же истязанию{632}.
Гари, которому это вторжение действовало на нервы, нашел способ от него избавиться. Он срочно вызвал к себе Джамаля и заявил, что обладает секретными сведениями, согласно которым полиция намерена задержать Джамаля, но ему, Гари, якобы удалось получить в высших инстанциях бумагу, с которой он сможет выехать из страны в течение сорока восьми часов. И немедленно подал ему документ со множеством штампов, который следует предъявлять, если возникнут проблемы. Как только Джамаль уехал, Гари опять повез Джин к врачу. Сначала она несколько дней лежала в больнице Святой Анны, а потом месяц лечилась в клинике Парк-Монсури. Ей назначили обычно применяемые в таких случаях медикаменты: алдол, марплан, литиум. Навещавшие Джин выходили из ее палаты в ужасе. Ее рот был совершенно черным — по-видимому, из-за микоза.
Гари, хотя и звонил Джин каждый день, вообразил, что она сидит в палате как в заточении. Он позвонил Роже Ажиду:
