Гартмут произнес дрожащим голосом:
— Я хочу быть вашим учеником.
Теперь замолчал барон. Молчал он, как показалось Гартмуту, целую вечность.
— Ты не можешь стать моим учеником, — наконец произнес он. — Тебе нечему учиться, с таким даром обучают других. Но постой! Знаешь ли ты, как выглядят духи определенных болезней? Умеешь ли ты различать их?
Мальчик непонимающе смотрел на него, потом покачал головой.
— Хорошо. Это именно то, чему тебе нужно научиться. Скажи мне, что ты чувствовал, когда превращал их?
Гартмут попытался припомнить, и его передернуло. Барон увидел это.
— Ага, омерзение, — одобрительно произнес он. — Хорошо. Это сильное, очень сильное чувство. И страх, наверное.
— Да, — тихо ответил Гартмут.
— Конечно, — сказал Берлепш удовлетворенно. — Страх и омерзение! Вот они, корни твоей силы. Что ж, теперь тебе будет легко. Духи всех болезней довольно страшны и исключительно омерзительны на вид. Итак, твое первое задание — в воскресенье отправляйся на рынок. Ничего не покупай, просто ходи между рядами, а лучше позади лавок и лотков. Внимательно смотри на кучи отбросов, присматривайся к канавам. Предмет твоего внимания — гниль, грязь, слизь, пачкоть. И нечего воротить нос. Отныне все гнилое и дурнопахнущее становится частью твоего ремесла. В этом смысле ты недалек от кожевника или золотаря. Смотри внимательно и, если увидишь что-нибудь страшное и омерзительное, твой дар подскажет тебе, что делать. Если повезет, на руках у тебя останется некий предмет, получившийся после превращения. Его принесешь мне. Это все. Ступай.
Последние слова барон произнес почти ласково, и Гартмут удивленно посмотрел на него. Но Берлепш уже отвернулся к книжным полкам.
Остаток дня Гартмут провел словно во сне — двигался медленно, забывал поздороваться с посетителями, наталкивался на стулья. «Да ты никак влюбился!» — воскликнула румяная толстуха Каролина Фюле, жена аптекаря. Гартмут пропустил ее замечание мимо ушей, будто не услышав. Он и не слышал — мысли его были поглощены другим.
Он надумал потренироваться перед тем, как завтра отправиться на рынок. Слова Берлепша крепко запали ему в память. Раз человек всегда и везде окружен невидимыми духами болезней, а он, Гартмут, наделен даром их видеть, то значит необязательно идти на рынок и глазеть на кучи гниющих овощей — можно попробовать увидеть таинственных созданий у себя под боком, в пекарне. Ему было жутко любопытно проверить эту задумку. Знакомая до мелочей пекарня становилась местом смелого эксперимента. Он уже не видел тестомесов, печей, хлебов, покупателей — всюду, в каждом закоулке, чудилось ему движение нездешних теней, копошенье призрачной жизни. Он бродил по пекарне, одурманенный новым знанием, и с открытым ртом подолгу застывал перед трещинкой в стене или черным жерлом остывшей печи.
К концу дня он совершенно обессилел. Теперь дьявольские лица и горбатые силуэты чудились ему везде, подмигивали из-под столов, заглядывали снаружи в окна. Не нужно было особенно напрягаться, чтобы вызвать перед глазами череду кривляющихся нечеловеческих лиц. Но ни одна из этих химер не вызывала ни страха, ни омерзения — он понимал, что они рождены его воображением. Стоило встряхнуться и заняться обычными делами — и чудища, порожденные его дневными грезами, немедленно рассеивались. Однако он уже приобрел навык отличать реальное от мнимого, уже настроил особым образом свое зрение, так что эти уроки в пекарне не прошли даром. Он был готов к завтрашнему дню.
На воскресный рынок ему удалось выбраться только к самому закрытию. С утра было особенно много покупателей, и этот поток не иссякал почти до вечера. В отместку за вчерашнюю невнимательность отец никак не хотел отпускать его и весь день выговаривал по любому удобному поводу. Однако под вечер отпустил со строгим наказом возвращаться к ужину. Дольше Гартмут не хотел задерживаться и сам — он совсем не был уверен в том, что сегодня удастся выполнить задание Берлепша.
К его появлению рынок уже основательно поредел — добрая половина торговцев разъехалась по домам. Оставались самые упорные, в основном крестьяне, добиравшиеся сюда на своих повозках издалека. Еще не стемнело, но сумерки были недалеки. Гартмут остановился на краю рыночной площади в некоторой растерянности — он не понимал, куда идти. Грязь и мусор были всюду, как это всегда бывает к закрытию рынка. Их уже принялись сгребать в кучи, чтобы утром вывезти на свалку. Гартмут отправился бродить между рядами, иногда старательно нагибаясь и нашаривая взглядом под лотками что-нибудь омерзительное и страхолюдное. Однако за полчаса блужданий ему попалась на глаза только раздавленная селедка да кучка гнилых картофелин. Даже рядом с рыбной лавкой, где здорово ощущалось рыбное зловоние, мостовая была усеяна лишь жемчужной чешуей.
