Весной скончался Пётр Рафаилович. Изношенный в тюрьмах, ссылках организм не справился с воспалением лёгких. Гроб с дедом Петром стоял на сдвинутом к окну столе. Сквозь стекло в комнату заглядывало не по-траурному ярко-синее апрельское небо. Люди тихо заходили и выходили; в маленьком помещении, где часто громко спорили, смеялись, сейчас слышались только шёпот, шорох и шаги. Митя сидел на диване и мучился тем, что не знал, как себя вести. Скорби и печали он не испытывал. Видимо, виной тому были молодость-глупость да ещё привычка бежать с прискоком, ни во что не вникать, ничего не приближать близко к сердцу. Однажды он принял близко, не мог не принять, подстроенную ему ситуацию. А после того, как еле-еле выкарабкался, тщательно пряча свою позорную, как ему казалось, беду от друзей, он научился ко всему, что происходило вокруг, относиться отрешённо, как зритель. Он боялся ещё раз напороться на такое же страшное.
Митя чувствовал себя неловко. Женщины всхлипывали, и у некоторых мужчин покраснели веки, они хмурились, а он глядел на это и ничего не ощущал. Ничегошеньки. Только самому неприятно, что сидишь бесчувственным чурбаном, не поднимаешь глаз и делаешь скорбный вид. Митя больше общался с бабой Верой, а Петра Рафаиловича знал мало. Для Мити он не был совсем чужим, но человек ближе и понятней, когда он хоть чем-то сходен с тобой, когда знаешь его интересы, слабости. Кажется, дед Пётр слабостей не имел, если не считать за слабость его привычку катать пальцами по скатерти хлебные шарики. А что его интересовало вне дела, которому он служил всю жизнь? По рассказам бабы Веры он слыл несгибаемым борцом, стойким приверженцем идеи, на его счету много тюремных голодовок. Она не раз повторяла, что человечество ещё отметит роль её мужа в истории. В облике такого человека слабости неуместны. Митя иногда пытался представить себе, о чём молчал Пётр Рафаилович, сидя с гостями, о чём думал? А ещё хотелось понять, почему он свою жизнь посвятил не ремеслу, не науке, не искусству, а войне с государственной властью? На столе стоял гроб, а Митя сидел на диване и размышлял.
«Романтика бомб, револьверов, конспирации – и вот человек уже в плену у опасного увлечения. Но это до первого ареста. Ан нет, ни аресты, ни бессрочная каторга охоту воевать с государством у него не отбили. Что же заставило его потратить свою жизнь на убийства и грабежи? Может, он слепо уверовал в своё предназначение? Или таким образом тешилась застарелая обида или какая-нибудь болезненная черта характера? А может быть, тут всё дело в жажде признания, похвалы от законспирированных товарищей? Наподобие того, как в детстве было важно добиться одобрения своей кодлы. А ведь не исключено, что ему скоро придётся нести ответ за свои дела. Кто его знает, что нас ждёт после смерти?»
Митя не был верующим, но сейчас он допускал, как вариант, возможность существования Грозного Судии.
Подоспели заключительные школьные дни. Последний звонок, групповая фотография и ночное гуляние по Москве с опрокидыванием мусорных урн и оранием песен. Затем ещё одно, самое последнее усилие – выпускные экзамены. Сосредоточились все. Поволновались. В конце все долго уславливались никуда не исчезать и обязательно регулярно встречаться. Когда? Олег предложил:
– Встретиться можно всегда, как захочется, а обязательным днём давайте сделаем тринадцатое января – старый Новый год.
Идея всем понравилась, на том и порешили.
Серёжка увёз заслуженную серебряную медаль в Кузьминки. Опустела школа, опустели окрестности – кто переехал жить в другой район, кто сидел дома и готовился к поступлению в институт.
В разгаре лета непреодолимо желание, как можно дольше пофилонить. Недавние экзамены, волнение – хороший повод для того, чтобы ничем не заниматься, размякнуть и ни о каких делах не думать. Дома рассуждали приблизительно так же и к Мите не приставали, терпеливо ожидая, что он станет делать дальше. А Митя усердно убивал время. Он два месяца стряхивал с себя школьную пыль – исчезал из дома утром, возвращался усталый поздно вечером, бродил по улицам, отыскивая в городе уголки, где он никогда не бывал.
Не спеша Митя перебирал в уме фантастические, практически, несбыточные планы на будущее. Из них наиболее реальной выглядела возможность уехать насовсем, дёрнуть на целину, в Кулундинскую степь и начать самостоятельную жизнь. Хорошо Серёжке – у него давно всё расписано.
