– Ну что ещё? Ромку помнишь? Выучился он на театрального декоратора или что-то в этом роде. У Никитских ворот театр есть, вот он в нём работает.
– А вместе-то собираетесь? Всем классом?
– Собираемся. У Сусанны Давыдовны. Но то один не может, то у другого дела. Хотя все помнят – тринадцатое января. Олег вот по уважительной причине не ходит…
– Что так?
– Всё то же, Мить, всё то же, – вздохнул Олег. – Матушку мою помнишь? В неё всё упирается. Я уж забыл – у Достоевского это, что ли – бабушка внучку к себе за юбку булавкой пришпиливала. Ну и у меня почти то же самое… Раньше она меня на уроки рисунка чуть ли не за руку водила. Сейчас после занятий минут на пять задерживаюсь – всё, тревога, она бегом несётся меня встречать. Стыдоба. Господи! Да я на этюды выехать не могу! Посидеть с ребятами у кого-нибудь тоже не могу. А к себе пригласить нельзя – в наши хоромы, видишь ли, мы не всякого пускаем.
– Погоди, но ты же сейчас тут сидишь – и ничего.
Вовка хмыкнул:
– Это отцу моему спасибо. Вернее месту его работы…
– По представлениям моей мамаши, этот дом надёжный, – подхватил Олег, – сюда мне ходить можно. И то она потом обязательно позвонит, справится, был ли я здесь, когда пришёл, когда ушёл.
– Ну, а когда ты монтёром работал, тогда как?
– И тогда были чуть ли не ежедневные истерики, сердечные приступы. Она столько сил на эти приступы истратила… А однажды она узнала телефон нашей диспетчерской и принялась туда названивать: где я, чем занимаюсь, по какому адресу меня направили…
– Это какая-то всеуничтожающая любовь.
– Любовь всеуничтожающей не бывает. Это всеуничтожающий эгоизм.
– А чего она в идеале-то хочет?
– Хочет, чтобы я всегда рядом был. При отце к нам в дом много народа ходило: скульпторы, художники, искусствоведы. А больше – всякая сопутствующая мелочь: жучки-шустрячки, деляги. Все они считались друзьями отца, все от него что-то имели: родственника куда-нибудь протолкнуть, предисловие к книге написать, замолвить за кого-нибудь словечко, чтобы он заказ получил. Имя-то у отца было. Мама себя чувствовала хозяйкой богемного салона. Она купалась в комплиментах, цветах, мелких подарках. Папа умер – и всё это прекратилось. Всем друзьям-жучкам-червячкам от мамы никакой пользы, и после похорон у нас в доме стало тихо. А моей деятельной матушке надо же где-то энергию тратить. Сперва она кинулась разбирать папин архив. Но архива, в общем-то, и не было. Так, какие-то поздравительные открытки, несколько писем, случайные бумажки. Ни записных книжек, ни дневников. Тогда она решила писать воспоминания, книгу об отце. А я должен был помогать, быть кем-то вроде секретаря. Но дальше намерений дело не пошло. Вести светские разговоры за столом и писать книгу – это разные вещи. И после всего её внимание полностью сконцентрировалось на мне. Как это у неё преломилось с архивов-мемуаров на то, что я постоянно должен быть при ней, мне не понять никогда.
Проблема Олега понятна. Она старая, и помочь ему никак нельзя. А что с Вовкой? Он весь вечер шутил, гусарил, но так, как будто у него сильно болел живот.
К Митиному приезду у Вовки опять подоспела чёрная полоса. Учился он беспечно, не очень-то задумываясь над тем, что его ждёт за стенами института. Но Вовкин отец, не надеясь на практичность своего легкомысленного отпрыска, провёл большую работу по обеспечению сыну плавного перехода со студенческой скамьи на хорошую должность. Им всё было устроено заранее и осталось лишь убедить сына выйти на правильный путь. И вот тут-то нашла коса на камень. Вовка стоял насмерть, отбиваясь чем попало: демагогическими лозунгами, украденными с газетных страниц; эмоционально изложенными выжимками из собственных убеждений; предвзято подобранными примерами из биографии Клещёва-старшего и других родственников. Какое-то время длилось изнурительное позиционное противостояние, в котором положение Вовки выглядело явно предпочтительней. Во-первых, тому, кто ничего не хочет, всегда легче и проще, чем тому, кто желает реализовать какую-то комбинацию. Во-вторых, Вовка с некоторых пор ждал от отца чего-то подобного и успел заранее настроиться на затяжное, упорное сопротивление. В-третьих, на Вовку работало время: ему требовалось продержаться не так уж долго, и соперник автоматически попадал в цейтнот. И Вовка продолжал яростно отстаивать свою самостоятельность. Но, видать, не судьба.
