— И не только о магии. Если я стану невыносимой и ты не сможешь терпеть чего-то во мне, ты не должен этого скрывать. А должен сказать. Договорились? Обещаю сделать то же со своей стороны.
— Договорились.
⠀⠀ ⠀⠀
Я сдержал свое обещание. Шесть месяцев спустя, в день, когда это случилось, я рассказал Марис о девочке в дверях.
Раздался звонок. Открыв дверь, я моментально понял, кто это, и еще раз убедился, что ничего не делается без того, чтобы потом об этом не пожалеть.
Она была в длинном красном плаще с капюшоном, закрывавшим всю фигуру и голову. У нее были белокурые волосы, кожа цвета меда, а губы такие же красные, как плащ.
«Жила-была одна девочка, и такая милая, что кто ни взглянет на нее — сразу полюбит». Позже я нашел эту строчку.
— Знаешь, кто я?
— Да, кажется, знаю.
— Я Красная Шапочка. Мы слышали о тебе. Все мы слышали о том, что ты натворил. И нам это не нравится. Ты опасный человек.
Наш сын…
⠀⠀ ⠀⠀
⠀⠀ ⠀⠀
⠀⠀ ⠀⠀
Кинорежиссер, снимавший фильмы ужасов, неожиданно кончает жизнь самоубийством, пристрелив заодно и своего пса. Его друг пытается разобраться в причинах этой внезапной трагедии, тем более что перед смертью покойный отправил ему посылку с пятью странными видеокассетами: отснятые события все время непонятным образом изменяются. Выясняется, что один из фильмов ужасов был снят настолько реалистично, что выпустил в мир настоящее Зло, и теперь, чтобы «загнать» его обратно, надо переснять фильм.
Перевод П. Тиракозова.
⠀⠀ ⠀⠀
Они собираются научить нас хорошим манерам…
Но у них ничего не получится, потому что мы — боги.
⠀⠀ ⠀⠀
Посвящается Биверли — моей жизни в небе
⠀⠀ ⠀⠀
Люди, которых любишь,
умирая, должны забирать
свои вещи с собой.
Где-то за час до того как покончить с собой, мой лучший друг Филипп Стрейхорн неожиданно позвонил, чтобы поговорить о больших пальцах.
— Тебе никогда не приходило в голову, что люди никогда по-настоящему не моют большие пальцы?
— О чем это ты?
— Ну, понимаешь, ведь, по сути, наши большие пальцы — самые важные из всех, но, из-за того, что они как бы отстоят от остальных, да еще и торчат в стороны, мы их никогда как следует не моем. Разумеется, свою толику воды и мыла они тоже получают, но по сравнению с работой, которая приходится на их долю, толика эта незаслуженно мала. А ведь они, пожалуй, и пачкаются больше остальных.
— Слушай, Фил, неужели ты позвонил только для того, чтобы обсудить какие-то там пальцы?
— Понимаешь, просто это очень символично. Советую обдумать на досуге… Что почитываешь?
— Да пьесы. Все надеюсь подыскать то, что нужно.
— А я тут на днях столкнулся с Ли Онаксом. Так вот, он снова подтвердил, что если ты согласишься сделать для него фильм, он легко отвалит полмиллиона.
— Слушай, Фил, не собираюсь я больше ставить фильмы. Ты же отлично знаешь, что я по этому поводу думаю.
— Знаю, знаю, просто сдается, что твоему театру вовсе не помешают лишние пятьсот тысяч долларов.
— Ему бы и
— Помнишь, в «Энеиде» говорится о ста сорока тысячах разновидностей мук? Интересно, какие из них испытываешь ты? «Не желаю быть знаменитым голливудским режиссером, потому что стесняюсь». Мука номер 1387.
— Откуда ты звонишь, Фил?
— Из Лос-Анджелеса. Мы тут все еще монтируем фильм.
— И как же он будет называться?
— «Убийства в полночь».
Я улыбнулся.
— Потрясающе. Интересно, и какие же ужасы там творятся на этот раз?
Но в трубке слышалось лишь потрескивание, доносящееся через три тысячи миль.
— Фил, ты меня слышишь?
— Да-да. Но настоящие ужасы творятся вовсе не в фильме.
— Знаешь, дружище, кино есть кино. Ничего удивительного, если там порой случается что-то нехорошее.
— Да-да, конечно… Ну, а ты-то как, Уэбер?
