Итак, оказывается, Кира — отнюдь не единственный противник. Здесь корни уходят гораздо глубже. Существует как бы два потока. Один представляет идущие из глубины веков традиции самурайской чести. Другой образовался не так давно и вливается в то же речное русло. Он, князь Асано, принадлежит к изначальному древнему потоку, он привержен исконной чистоте, унаследовав от предков убежденность в том, что иначе жить нельзя. Однако новый поток все сильнее захлестывает и размывает старый. Если посмотреть, чем живут люди сегодня, нужно признать, что изнеженность все более вытесняет такие самурайские добродетели, как твердость, непреклонность, честность и неподкупность. Сейчас князь Асано вдруг почувствовал, что неожиданно оказался в том самом месте, где два эти потока соприкасаются, сталкиваются, борются друг с другом.
Волны шумели. Два потока, бурля и вскипая водоворотами, норовили захлестнуть, подмять, уничтожить друг друга. Грохот сталкивающихся валов отдавался эхом в сердце князя.
«— Терпение… терпение… Следует ли собрать всю волю и смирить сердце, чтобы и далее безропотно выносить унижения? Вот о чем сейчас нужно думать! Стерпеть оскорбление, отступить на шаг и пойти на уступку сейчас означает не просто тот факт, что сам князь уступил в чем-то придворному сановнику. Это значит, что упадок самурайских добродетелей продолжается — сделан шаг еще на одну ступень вниз. Вот как это нужно понимать…»
Заслышав шуршание шагов по соломенным матам, князь поднял глаза. Явились Тадасити Такэбаяси и Гэнгоэмон Катаока.
Такэбаяси, услышав от старшего самурая о неурочном вызове, опечалился, поняв, что дело плохо, но решил пока что положиться на Катаоку. О том, что довелось ему слушать прошлой ночью от Хаято, Тадасити своему напарнику Каяно так и не рассказал, а стражникам строго-настрого запретил даже упоминать о молодом ронине. На вопрос Катаоки, не мог ли кто-то еще проболтаться, Тадасити ответил отрицательно. Он чувствовал свою ответственность за то, что слухи все же просочились, и оттого на душе у него было тяжело.
Подбодряя Тадасити, Гэнгоэмон упорно твердил, будто пытаясь убедить себя самого:
— Это всего лишь слухи! Я тебе говорю, не похоже, чтобы такое могло быть. Тебе голову задурили, вот и все, а на самом деле все не так…
Фудзии от всего услышанного пришел в смятение. Это была явная оплошность из-за потери бдительности. Как скажутся все эти слухи на состоянии князя, который, при его болезненной правдивости и добропорядочности, особенно чувствителен и уязвим?
Безмолвно предавался он печальным раздумьям. Прежде всего, до какой степени можно верить ронину? Не в силах преодолеть тревоги, Фудзии в конце концов решился доложить господину о случившемся с Тадасити ночью.
— Я ничего такого не помню, — заявил Тадасити, обливаясь холодным потом.
— То есть как, — нахмурился князь, получив совсем не тот ответ, которого он ожидал. — Так ты утверждаешь, что все это ложь? Ты хочешь сказать, что ничего вообще не было?
— Да.
— Однако странно, — сказал князь, испытующе вглядываясь в лица обоих самураев.
Оба, выпрямившись, не дрогнув выдержали грозный взгляд господина.
— Тадасити! — прикрикнул князь.
— Да? — отозвался Тадасити, невольно простершись на татами в покаянной позе. На глазах у него сами собой выступили слезы.
— Ладно уж… — голос князя смягчился, грозный взор, который только что, казалось, готов был пронзить обоих самураев насквозь, слегка посветлел. — Я все понял. Не переживайте так, не стоит. И я тоже уж как-нибудь вытерплю…
Самураи по-прежнему не отрывали лбов от татами, не осмеливаясь взглянуть на господина.
— Вот какие у меня вассалы… — подумал про себя князь.
— Вот какой у нас господин… — подумали самураи.
Некоторое время они хранили молчание.
— Вставайте, — наконец сказал князь.
Сдерживая нахлынувшие чувства, самураи поднялись с татами и направились к выходу.
— Гэнгоэмон, Тадасити! — остановил их голос князя.
— Да? — оба снова присели уже в коридоре.
Однако продолжения не последовало. Видимо, князь собирался что-то добавить, но внезапно передумал.
— Нет, ничего… Ладно, можете идти, — сказал он с улыбкой.
Шагая по сумрачному коридору, Гэнгоэмон и Тадасити чувствовали, как тяжесть ложится на сердце и слезы подступают к глазам.
Одно было у них на сердце:
«— Как нам помочь господину отстоять основы самурайской чести?»
Что же хотел сказать князь, когда остановил в дверях своих верных вассалов? Этого они так и не узнали. Почему-то князь так и не решился вымолвить то, что было у него на уме.
Тем не менее, зная, каково сейчас приходится господину, учитывая его деликатность и ранимость, Гэнгоэмон представлял себе, какие слова князь так и не решился произнести, улавливал их дух. Князь хотел, чтобы вассалы поняли и поддержали его — но в чем именно? Тут догадаться было сложно. Так или иначе, он, очевидно, хотел им сказать: «Прошу, поймите же, что я неспроста поступаю таким образом…»
