Что подобные стычки были нередки, не вызывало сомнений, но сейчас его больше интересовало другое. Он отчетливо припомнил того самурая по имени Тадасити Такэбаяси, с которым так поспешно пришлось проститься в дождливую ночь. Эта его мужественная суровость, учтивые манеры… Теперь не только он, но и еще несколько сот самураев дома Асано остались без господина, лишились, как и сам Хаято, средств к существованию. Они вынуждены будут скитаться и голодать… Вот какие мысли не давали покоя ронину. С одной стороны, он сочувствовал всем этим людям, а с другой — испытывал нечто вроде удовлетворения от того, что его полку прибыло и теперь они ничем не лучше его самого.
— Опять нас, ронинов, прибавилось, — сказал он вслух.
— Да уж, — усмехнулся Дзиндзюро, — ежели подумать о том, что сейчас ждет всех этих бедняг… Даже на душе скверно становится. Впрочем, вы, сударь, лучше меня знаете, каково ронинам жить на свете.
— И не говори! — с горькой улыбкой согласился Хаято. — Вечно повторяется одна и та же история… Должно быть, там, наверху, ждут того дня, когда все наше самурайское сословие исчезнет… Но до этого еще далеко.
— А что? Если до этого не дойдет, крестьянам да горожанам так никогда и не всплыть на поверхность, — возразил Дзиндзюро, как видно,
собираясь затянуть свою старую песню.
Хаято снова вымученно улыбнулся, но Дзиндзюро продолжал вполне серьезным тоном:
— Разве я не прав? Даймё ведь, в конце концов, обыкновенные люди. А между тем, стоит кому-то из них совершить какой-нибудь проступок — вот, как нашему князю Асано, к примеру, — и хорошо бы наказывали его одного, так нет же! Из-за него сотни, а то и тысячи людей по миру пойдут. Вы подумайте, сударь, что за чудные дела получаются! Конечно, все эти вассалы кормятся при своем даймё, так что, если вдруг что случится, они, небось, скажут: «Ну, так положено…» Спросить у самих самураев, так они ничего странного в такой своей участи и не углядят, молча все как есть примут и со всем примирятся. А я такого подхода уразуметь не могу. По мне, при таком раскладе совсем иные должны быть виды на будущее и действовать надо по-другому. Нынешнее происшествие вообще-то мелкое, что уж там… Но и по нему видно: у самураев, в их особом мирке, и десятой доли нет того, что присуще нормальным людям, — убежденно закончил Дзиндзюро и отхлебнул из чарки.
Вслед за тем он перешел совсем к другой теме.
— Поговаривают, что самураи дома Асано могут решиться на месть. А вы как полагаете, сударь?
— На месть? — механически переспросил Хаято, как попугай. — Разве ходят такие слухи, что ронины клана Ако теперь будут мстить Кире за
смерть своего господина?
— Ну да, — нахмурил брови Дзиндзюро, будто желая выведать, что считает по этому поводу собеседник.
— Да разве такое возможно? Если бы это было лет десять-двадцать назад… Сейчас времена переменились. А главное, сердца человеческие переменились, — все с той же горькой улыбкой сказал Хаято.
— Так значит, по-вашему, такого быть не может?
— Ну, прежде всего… Да нет, едва ли. Это ведь не кровная месть. Если из-за того, что господин ввязался в стычку на торжественной церемонии и был наказан, все его вассалы поднимутся, чтобы мстить, это уже будет похоже на какой-то тайный преступный сговор… Можно сказать, заговор. Пожалуй, на такое предприятие можно отважиться вдвоем-втроем, ну вдесятером… Самое большее — человек двадцать. А уж если замахиваться на что-то посолиднее, сколачивать большой отряд, точно ничего не выйдет. И потом, каждый ведь всего лишь человек. У каждого есть жена, дети. Человек живет сегодняшним днем. Точнее, меняется со временем под влиянием того мира, в котором ему приходится жить. А уж тем более ронины — никто не живет в такой неуверенности и маяте, как они.
— Однако же их командор Кураноскэ Оиси слывет крепким орешком. Мне думается, все же они должны что-то затеять. Хаято с неопределенной улыбкой молча поднял чарку. Он полагал, что все слухи о предполагаемой мести, которую якобы замышляют ронины клана Ако, лишены оснований. Но хоть бы и замышляли — ему лично было все равно, и он вовсе не собирался спорить с Дзиндзюро из-за такого пустяка.
— Ну что, может, уже пора? — спросил Хаято.
— Пожалуй, можно отправляться, — ответил Паук, поглядывая на луну, что повисла над стрехой.
Они спустились в сад. Женщины из чайного доми-ка на пристани посветили им фонарями. Лодка уже была готова. Потревожив лунную дорожку, они отплыли от причала. Разжигая трубку с табаком, Дзиндзюро скомандовал лодочнику:
— Сверни пока в речку Канда, — и с тем улегся на дно посудины.
Как всегда, из предосторожности Паук и на сей раз решил двигаться не прямо к цели, а сначала для отвода глаз спуститься по реке.
