Юноша смотрел, как отец умывается, следуя раз и навсегда установленному распорядку. Несмотря на молодость в сердце его прочно закрепилось представление о том, что дела рода, которому он служит, превыше всего. Он также вполне отдавал себе отчет, насколько велика ответственность, которую несет на себе отец. На сей раз отец, казалось, слишком старался дать понять, что его поведение ничуть не отличается от обычного.
Кураноскэ не проронил ни слова. Закончив умывание, он вышел на веранду и стал стричь ногти. Ножницы сверкали в белых руках. Над вершинами деревьев расстилалось безоблачное вешнее небо, залитое солнечным сияньем. Под бойкое звяканье металла остриженные ногти падали на землю в саду.
Резко обернувшись, Кураноскэ посмотрел на сына. Тикара никогда раньше не видел у отца такого выражения лица — в нем было что-то мучительное и пугающее.
— Тикара! — позвал он.
— Да? — ответил сын, весь напрягшись.
— Принеси-ка регистр самурайских родов, — сказал Кураноскэ, будто случайно вспомнил о чем-то, подстригая ногти.
Тикара отправился за регистром и вскоре вернулся с объемистой книгой в руках.
— Кто там сейчас командор дружины у самураев дома Уэсуги?
Тикара, открыв на коленях регистр, стал искать нужное имя.
— Наверное, Хёбу Тисака?
— Совершенно точно, — подтвердил Тикара, сверившись с документом, и поднял глаза на отца.
Кураноскэ молча кивнул и, казалось, снова погрузился в раздумья. Затем, быстро закончив приготовления, он вышел на замковый плац, где уже собрались по его приказу все члены дружины.
Молва о грозных событиях в Эдо молнией разлетелась среди самураев, получивших ночью приказ явиться на сбор. Никто еще не знал, что случилось, но все уже понимали, что надо быть готовыми к суровым испытаниям. Более трехсот самураев построились на плацу правильными рядами в ожидании своего командора.
Кураноскэ наконец поднялся на помост и безмолвно уселся на колени. Площадь замерла в напряженном молчании. Обведя взором собрав-
шихся, он сказал:
— Сегодня я собрал вас здесь не для парадной церемонии.
Кураноскэ приостановился, не в силах продолжать. Он снова почувствовал, как теснит грудь горькое сознание непоправимой беды. У него не было слов… Однако, собравшись с духом, он коротко и ясно поведал о том, что случилось в Эдо.
— Пока это все, что я могу вам сообщить, — закончил Кураноскэ. — В любом случае надо поддерживать дисциплину. Будем ждать дальнейших вестей.
Его рассказ поразил всех, как гром среди ясного неба. Никто не произнес ни единого слова. Кураноскэ приказал двоим самураям, Бундзаэмону Хагиваре и Ясуэмону Араи, немедля отправиться в Эдо. Однако не успели они тронуться в путь, как из Эдо прибыло еще два скоростных паланкина. Из них вышли Соэмон Хара и Сэдзаэмон Оиси.
Двое гонцов, буквально вывалившихся из паланкинов, простерлись на некрашеных досках у веранды. Их парадные шаровары-хакама были измяты и местами потрепаны по низу. Спотыкаясь и опираясь на мечи, как на посохи, они поднялись на веранду. Уже само их жалкое и трагическое обличье — эти растрепанные волосы, эти смертельно-бледные лица — внушало ужас, от которого сжимались сердца.
Гонцы присели в приемной. Фусума раздвинулись, и к ним вышел Кураноскэ.
— Что с господином? — был первый вопрос, который невольно сорвался у него с уст.
— Приговорен к высшей мере наказания… за непочтительное поведение в замке, — доложили гонцы, будто выплевывая слова с кровью. Стоя на коленях, они уткнулись лицами в татами. Длинные волосы, растрепавшиеся в паланкине, выбились из причесок и сейчас трепетали на ветру, разметавшись по полу.
Конечно, можно было ожидать и такого исхода, но сердце Кураноскэ невольно дрогнуло, и он погрузился на какое-то время в тяжкое молчание.
— Успокойтесь, — наконец вымолвил он. — Письмо привезли?
Из иссохших костлявых пальцев престарелого Соэмона Кураноскэ принял письмо, распечатал его и прочел. Речь шла о статусе Даигаку, младшего брата князя Асано, а также ближайших его родичей — Тода Унэмэноками и Асано Миноноками. — Глава рода приговорен к сэппуку… На том род пресекается… Что ж, можно было предположить и такое. Однако хотелось надеяться на милость и справедливость властелина. Здесь же налицо была явная несправедливость. Притом противник князя Кодзукэноскэ Кира остался в живых и теперь был на пути к полному выздоровлению. Кураноскэ почувствовал, как пламя гнева охватывает все его существо.
«— И это наша верховная власть?! — взывал внутренний голос».
Прислушиваясь к своему внутреннему голосу, Кураноскэ прикрыл глаза и сидел, погрузившись в молчание, положив на левое колено веер. Наконец он приподнял веки, пристально посмотрел на обоих вестников и кратко обронил:
— Рассказывайте!
Хриплым голосом Соэмон поведал, как все произошло. В речи его прорывалась подавленная боль, слезы застилали глаза и душили его, то и дело мешая продолжать рассказ. Тогда вступал Сэдзаэмон, но и он от переполнявших его чувств порой лишался дара речи. Кураноскэ сидел с каменным выражением лица, но видно было, что и его захватило общее горе и негодование.
