На третий день бурных дискуссий Кураноскэ, как всегда, с непроницаемым выражением лица, словно «светильник в ясный день», занял свое место, созерцая кипение страстей. Он решил, что настало время сказать свое слово. Люди явно немного успокоились, остыли. В итоге утихающих споров явственно обозначились две группировки.
Не только Кураноскэ, но и Куробэй Оно в тот день утвердился в своем решении. Куробэй отметил, что самураи в конце концов с тревогой задумались о своем будущем, и почувствовал, что он отнюдь не одинок. Симокуноскэ Окабаяси, Ситироэмон Тамамуси, Гоэмон Ито, Гэндзаэмон Тамура, Гэмпати Киндо и другие самураи, пользовавшиеся авторитетом в клане, уже втайне сообщили Куробэю, что солидарны с ним. Были среди них и такие, кто занимал крайнюю непримиримую позицию в общих спорах. Конечно, каждому хотелось высказаться как можно решительнее, но в конечном счете для всех самым важным был вопрос, как прокормить семью.
Куробэй был настроен довольно оптимистично.
Да, их постигло несчастье, и с этим уже ничего не поделаешь. Здесь нужно действовать с умом: не отдаваться эмоциональному порыву, всячески приукрашая и усугубляя случившуюся беду, а постараться как можно скорее найти достойный выход из положения, смягчить этот удар судьбы. Само собой, от молодчества, свойственного недалеким простолюдинам, следует воздержаться.
Постепенно самураи пришли в себя, успокоились, прониклись сознанием свершившейся катастрофы, и на третий день обсуждения в зале повисло угрюмое напряжение. Все чувствовали, что Кураноскэ собирается что-то сказать. Когда воцарилось глубокое и тяжкое безмолвие, он наконец разомкнул уста.
Кураноскэ хорошо понимал, что его мнение, высказанное сейчас, должно оказать решающее воздействие на душевный настрой самураев клана, все еще пребывавших в лихорадочном возбуждении и не определивших план дальнейших действий. Судя по всему, атмосфера уже накалилась до предела и теперь недостает только искры… Все надежды Кураноскэ возлагал на то, что удастся придать всеобщему возбуждению новый импульс и направить его в нужное русло. Взор его был устремлен вдаль, к
чему-то неведомому.
— В силу событий, имевших место в резиденции его высочества сёгуна в Эдо, по всей вероятности, вскоре сюда прибудут эмиссары Ставки, которым надлежит передать замок и земли клана. Как я понял из ваших высказываний, милостивые государи, было предложение защищать замок до последней капли крови и всем как один погибнуть в бою. Хотя с этим мнением, возможно, многие согласны, полагаю, что наш вассальный долг — прежде всего послужить родному краю. Хотя с гибелью нашего господина род его обречен пресечься, остается еще младший брат князя его светлость Даигаку, и, если он возложит на себя это бремя, род Асано не пресечется, гибели славного дома удастся избежать. Поддержать и укрепить его в сем намерении я почитаю нашим первейшим долгом.
Кураноскэ видел, как на лицах сторонников крайних мер в зале появляется угрюмое и враждебное выражение. Не обращая на это внимания, он громко продолжал.
— Поколения наших предков верой и правдой служили дому Асано. Ценою своей смерти мы можем попытаться воззвать к справедливости, добиться продолжения расследования, но шансы на это невелики. Пусть его светлость Даигаку и будет иметь удел с доходом всего в каких-то десять тысяч коку, возможно, он мог бы принять к себе вассалов покойного брата, и мы могли бы обратиться к нему с такой просьбой. Если же в этом прошении нам будет властями отказано, лишь тогда мы исполним свой долг перед покойным господином и сложим головы на стенах замка. По моему разумению, поступить надо так. Что скажете, господа?
— Стало быть, по-вашему, надо затвориться в замке и обратиться с просьбой к его светлости Даигаку, чтобы он принял нас под свое крыло? — довольно резко спросил Куробэй, даже продвинувшись чуть вперед на коленях. — Или, может быть, что-то в этом роде? Не ожидал, ваша милость, что такой человек, как вы, выскажет столь опрометчивое суждение. Если мы, укрепившись в замке, просим передать его светлости Даигаку права и обязанности главы рода, это не просьба о снисхождении. Мы тем самым требуем от властей восстановления справедливости, но дело это небезопасное и чреватое осложнениями. Не исключено, что в таком случае наши действия будут истолкованы как бунт. Тем самым мы рискуем навлечь позор на имя покойного господина, который всегда превыше всего ставил верность долгу и повиновение власти, а это уж никуда не годится. Я полагаю, что в данном случае мы должны прежде открыть ворота замка и уж после того, соблюдая установленный порядок, подать прошение о передаче прав наследования. Другого пути нет. А вы как думаете, господа?
