И впрямь, тот недвусмысленный в своей чистоте кодекс чести самурая, в который свято верит Исэки, оказывается попранным… Однако печалиться из-за этого не стоит. Разве Путь самурая — не выбранная человеком позиция в жизни? А защищать все время узко очерченные принципы земной добродетели и небесной справедливости значит постоянно встречать зубами и клыками непрестанно дробящиеся и усложняющиеся обстоятельства окружающего мира. При таком консервативном подходе человек обречен на гибель.
Нет, надо смотреть на вещи шире, идти в ногу со временем, подстраиваться к изменениям и тем наращивать свои силы, принимать неизбежные перемены, уметь их понять и переварить. Разумеется, речь не шла о том, чтобы напрочь отвергнуть тот старинный дух самурайской чести, что воссиял, словно луна в зеркале недвижных вод — в древней Камакуре он со всей непреложностью сливался с методикой Дзэн, и не в том ли выявлялся истинный образ камакурского самурая?
Кураноскэ молчал. Бульканье кипящей воды в котелке придавало еще большую многозначительность безмолвию, объявшему эту комнату, затененную несколькими деревьями бамбука.
Оба его собеседника резко встали и вышли во двор. У Исэки сердце разрывалось от бессильного негодования. Он так ошибся в своих чаяниях!
Исэки и Накамура вернулись на постоялый двор. На смену возмущению пришло отчаяние. Их охватывало тяжкое сознание, что все надежды рушатся. Так вот ради чего они оставили пусть бедную, но спокойную и безмятежную жизнь, вот
ради чего явились в родные края…
— Эй, а ну, тащите сюда вина! — загорланили друзья, сдвигая сёдзи.
Однако не успели они поудобней устроиться на циновках, как бумажные перегородки снова раздвинулись. На пороге стоял ладный загорелый мужчина.
— Так это, значит, вы! То-то я слышу, будто знакомые голоса, — сказал он.
Вновь прибывший, имя которого было Сэйкуро Оока, стал ронином примерно в то же время, что и Накамура с Исэки.
— Это кто ж такой? Вот уж кого не ожидали увидеть. Каким ветром тебя сюда занесло?
— Каким ветром? — Да уж недобрым… Я, знаете ли, хоть и стал ронином, но родного дома и всех милостей, здесь полученных, не забыл. Вот, как услышал, что за ужасная история тут приключилась, так и поспешил сюда — хочу, значит, чтобы меня тоже взяли замок защищать.
При этих словах у Накамуры и Исэки комок подкатил к горлу.
— Ничего не выйдет! Да, не выйдет у тебя ничего! Не своим голосом закричали они наперебой. Прежнее возмущение с удвоенной, утроенной си-лой — вскипело в их сердцах.
— Да подайте же вина! Где наше вино?! — набросились они на женщину, появившуюся в этот момент в коридоре.
— Сейчас, сейчас, — сказала она, приоткрывая сёдзи и протягивая конверт. — Вам письмо.
На конверте значилось имя Накамуры… К тому же выведенное прелестным мягким женским почерком.
— Что? Мне? — удивленно вымолвил Накамура, еще раз взглянув на запечатанное послание.
— Что бы это значило? Давай-ка, открывай! — ухмыльнулся Сэйкуро, поглядывая на выведенные явно женской рукой письмена.
— Да ведь никто еще и не должен был знать, что я в Ако. Странно, право. Но письмо адресовано точно мне — Ятанодзё Накамуре.
Взрезав конверт, Накамура развернул послание. Исэки и Оока заглядывали через плечо. Для женщины почерк был на редкость плавным и красивым.
«Да будет Вам известно, что лазутчики Кодзукэноскэ Киры уже здесь. Они остановились в призамковом квартале на постоялом дворе Инабая, на втором этаже с задней стороны».
Тем письмо и ограничивалось. Имени отправительницы нигде обозначено не было.
— Это что ж такое? — переглянулись все трое, прочитав записку.
— Кто-то нас разыгрывает, — заметил Оока, нагнувшись, чтобы продуть чубук своей трубки над жаровней.
— Разыгрывает? Тем не менее оставить такую
записку без внимания мы не можем… Эй! — хлопнув в ладоши, Исэки позвал служанку.
— Что за человек принес конверт? — спросил он у девушки.
Служанка не знала. Однако по приказу Накамуры она спустилась вниз к конторке при входе, где ей сказали, что письмо принес какой-то мужчина. Он говорил, что его попросили где-то там зайти сюда и передать письмо. Прибыло сакэ, однако загадочное письмо странным образом перебило прежнее настроение, послужив огорчительным заключением предшествующих событий.
— Да, чудно! Что ж, пожалуй, за чаркой вина и посоветуемся обо всем?
— Пожалуй.
Сакэ оказалось доброе.
— Оока, ты сколько не был в здешних краях? Помнится, в ронины ты подался на полгода раньше меня…
— Да погоди, мне записка эта покоя не дает… Надо проверить, правда это или вранье, а потом доложить обо всем командору.
— Командору? Бесполезно! Этот человек… в нем уже ничего не осталось от самурая! Мне плакать хочется от ярости. Он отринул наш Путь самурая! В Ако больше нет места самурайской чести. Нет, такой человек ныне принести нам победу не способен… С каким чувством я смотрел сегодня утром на родные горы и реки? Мне казалось, что за восемь лет здесь ничего не изменилось. Поистине «страна погибла — горы и реки остались…» Люди тут полностью переменились.
