— Ну что ж, — сказали они на прощанье, — будем теперь ждать добрых вестей.
Ясубэй не находил слов, чтобы поблагодарить
верных друзей.
Дзиродаю перед уходом сложил стихотворение:
«К самурайской прическе вам вернуться опять довелось — что за деньги не купишь! Несказанна разлуки скорбь, но сердца — острия мечей!»
Ясубэй, попрощавшись, поспешил вернуться к себе домой, куда уже отправился Кураноскэ со своими людьми. Между тем, хотя прощальный пир в доме Яхэя был уже окончен, запоздавшие гости, получившие приглашение, продолжали подходить группами по три-пять человек. Все домашние сбились с ног. Не успевали они проводить одного, как уже надо было встречать другого, так что голова шла кругом. Впрочем, может быть, в такой вечер от суеты всем была только польза — она отвлекала от мрачных мыслей, не давая времени ни о чем задуматься всерьез. Когда же наконец ночь вступила в свои права и все до одного ожидавшиеся гости уже явились, семья осталась во власти грустных дум и скорбных предчувствий. Один Яхэй пребывал по-прежнему в отличном расположении духа — ведь все, задуманное им на этот вечер, осуществилось с успехом и без малейших помех.
— Кажется, уговорились мы на начало часа Тигра, пробормотал он про себя. — Что ж, пожалуй есть еще время соснуть немного. Только не забудьте меня разбудить когда надо!
С этими словами старик постелил футон прямо посреди неубранной гостиной, где царил кавардак после ухода гостей, и, подложив руку под голову, безмятежно заснул. Вечер стоял морозный. Хотя угли все еще тлели в жаровне, после ухода гостей вся комната, казалось, погрузилась в холодный сумрак. Супруга Яхэя, скоротавшая с этим милым и бесхитростным эгоистом уже сорок лет, стараясь ему попусту не перечить, понимала, что ухаживает сегодня за мужем в последний раз. Достав из стенного шкафа одеяло, она укрыла поплотнее Яхэя, а сама безмолвно, как тень, уселась у него в ногах.
Дочь, не в силах вынести это зрелище, ушла на кухню. Там, посреди груд немытой посуды, оставшейся от множества гостей, она обессиленно застыла, охваченная нахлынувшей скорбью. Горячий ком подкатывал к горлу. Ей хотелось разрыдаться, но она знала, что сейчас не время для слез.
«— Только бы удалось им исполнить обет, совершить задуманное! — молилась она, но так и не могла избавиться от тоски-кручины, теснившей грудь».
Перед ее мысленным взором предстала мать, от которой ее сейчас отделяли стены комнат. Было в этом образе что-то возвышенное, почти божественное, так что дочь робела даже приблизиться к матери.
Яхэй, устало похрапывая, спал как убитый. Наконец дочь все же вернулась в комнату и уселась чуть поодаль. Глухой зимней ночью время бежало быстро. До начала часа Тигра оставалось уже совсем немного.
Сделав дочери знак глазами, мать, заранее подготовив все необходимое снаряжение, разбудила Яхэя — потрепала его по плечу. Открыв глаза, он взглянул на жену, обвел взором комнату и, будто вспомнив наконец о деле, с возгласом «— Ага!» — вскочил на ноги.
Дочь принесла одежду, а жена помогла старому воину в нее облачиться. Поначалу Яхэй сказал, что верхнюю накидку-хаори он не наденет, но, подумав, решил, что негоже будет, если по дороге прохожие будут глазеть на его походное снаряжение и, велев достать дождевик из промасленной бумаги, накинул его сверху. Затем, уже собравшись было выходить, он примерил в руке копье и сказал, что оно длинновато. Пришлось поручить вставшему с постели племяннику Дзёуэмону подкоротить древко сунов на семь-восемь. Яхэй сам отмерил указанное расстояние, сделал зарубку стамеской. Когда работа была окончена, он взял копье, сделал несколько выпадов и с довольной усмешкой заключил:
— Годится!
Окинув взором жену, дочь и племянника, Яхэй промолвил на прощанье:
— Прощайте и будьте счастливы!
С этими словами старый самурай, развернувшись, пружинисто и бодро шагнул из прихожей во двор. Слышно было, как он удовлетворенно проронил уже за воротами:
— Эх, до чего же луна хороша!
Дочь, дрожа всем телом, стояла вцепившись в руку матери.