Он также лестно отозвался о манере речи Тикары, признав, что, хоть тот и вырос в деревенской глуши, но объясняется изысканно и учтиво. Однако же все присутствующие в зале — и официальные лица, и ронины, и юноша, которого все хвалили, и отец, сияющий от таких похвал, — не могли не думать о том, что вскоре на этом самом месте им предстоит расстаться навеки. Разлука предстояла не только Кураноскэ и Тикаре, но и другим отцам и сыновьям, а также друзьям и товарищам по оружию, которые за последнее время стали друг другу словно родные братья.
Когда перекличка и распределение по партиям были закончены, уже был поздний вечер. Надо было подумать и о тех самураях конвоя, присланных от всех четырех кланов, что явились забирать ронинов. Сэнгоку не торопился вставать со своего места, дотошно вчитываясь в протоколы и уточняя сведения о каждом ронине. Уже потом люди толковали, что омэцукэ умышленно так долго не отпускал ронинов из глубокого сострадания к ним, желая, чтобы эти люди, так долго делившие радости и печали и обреченные ныне расстаться навсегда, подольше побыли вместе. Лишь ближе к полуночи Сэнгоку велел окати-мэцукэ позвать представителей клана Хосокава, чтобы те приняли свою партию ронинов. Когда стражник ушел, Сэнгоку произнес, обращаясь к Кураноскэ:
— Поскольку сегодня за вами прислан конвой, вас препроводят до места в паланкинах.
Окати-мэцукэ привел троих представителей клана Хосокава, среди которых старшим был Тобэй Миякэ. Он доводился внуком Саманосукэ Мицухару Акэти и являлся старшим самураем подворья князя Хосокава в Эдо.
Узнав Тобэя, начальник Охранного ведомства со значением изрек:
— Люди вам доверены не простые, извольте о них заботиться как подобает.
Тобэй в знак повиновения простерся ниц на циновке.
Кураноскэ, видя, что взор Сэнгоку обращен на него, от имени всех ронинов поблагодарил за теплый прием и неторопливо поднялся. Краем глаза при этом он заметил или, вернее, почувствовал, что Тикара не отрывает от него глаз, и на мгновение обернулся. Сын чинно сидел в переднем ряду второй группы и пожирал глазами отца с наивным обожанием, которое как-то не вязалось с богатырской статью юноши. Глаза их встретились лишь на краткий миг, и за этот миг, что длился не дольше взмаха птичьих крыльев, Тикара успел рассмотреть обращенную к нему нежную отцовскую улыбку, за которой таилось горькое предчувствие разлуки.
Оторвав взгляд от сына, Кураноскэ посмотрел на сидящих ровными рядами двадцать девять ронинов, которым предстояло отправиться на попечение других трех кланов. Во взгляде командора, преисполненном благодарности, читалось прощальное напутствие соратникам:
«Что ж, пришла пора разлуки. Спасибо, друзья! Постарались на славу!»
Не один Кураноскэ, но и все уходящие с ним шестнадцать ронинов так же безмолвно прощались с остающимися: отцы с сыновьями, друзья — с верными друзьями и товарищами. Даже те, кто не был особенно близок, встречаясь глазами, посылали друг другу исполненное глубокого чувства последнее «прости!». Наконец, оставив за собой пустые места в зале, все семнадцать человек под шум дождя скрылись в галерее.
Цунатоси Хосокава, которому вверено было на попечение семнадцать ронинов, уже при первом извещении, полученном в замке, заявил, что готов сам немедленно отправиться куда следует, принять с почетом арестантов и предоставить им кров, так что членам Совета старейшин чуть ли не пришлось его удерживать. Он не только предусмотрел вариант нападения карательного отряда Уэсуги по дороге во время транспортировки ронинов, но и вслух громко выражал одобрение их подвигу. Сам он, правда, в конце концов забирать ронинов не явился, но прислал надежных знатных вассалов. Предводителем был назначен Тобэй Миякэ, получавший содержание в три тысячи коку. Ему в помощь были выделены начальник личной охраны Гунноскэ Камата, офицеры Куро Хирано и Городаю Ёкояма и еще несколько человек. Все офицеры ехали верхом, возглавляя внушительный отряд в восемьсот семьдесят с лишним пехотинцев. Они принесли с собой двадцать два паланкина, не считая пяти запасных.
И без приказа омэцукэ Сэнгоку, велевшего «заботиться как подобает», в клане Хосокава все были готовы оказать ронинам радушный прием.
Когда все семнадцать ронинов расселись по паланкинам, их не стали ни запирать на ключ, ни накрывать сверху сеткой. Обращались с ними весьма почтительно. Было сказано, что, если кто захочет, может свободно отодвигать дверцу. Когда двинулись в путь, носильщикам было приказано нести свою ношу поаккуратнее и особо не трясти, чтобы не тревожить раненых. Несколько самураев с благоговением взялись нести оружие ронинов и прочее их имущество.
Процессия, согласно приказу, неторопливо продвигалась от квартала Атагосита к усадьбе князя, расположенной в квартале Таканава, и прибыла на место в два часа ночи. По дороге ронины выслушали от конвоя немало теплых слов. Один самурай средних лет подошел к палан
кинам и сказал:
— Меня зовут Дэнэмон Хориути. Если только вам что-нибудь понадобится, пожалуйста, сразу мне скажите без всякого стеснения!