РОС: Забытый род полностью

— Добро пожаловать в семью, Лекс? — произнесла она. Голос совпал с тем, что звучал из-за двери — ледяной шелк. — Я права? — Вопрос висел в воздухе, звуча не как приветствие, а как первая проверка.

Я сглотнул. Комок в горле был размером с кулак. Ноги словно вросли в каменный пол. Почему? Не только из-за ее устрашающей красоты или откровенного платья. Ее присутствие. Оно давило. Тихим, неоспоримым авторитетом. И эти глаза… Они смотрели сквозь меня. Отличаются, — успел мелькнуть туманный вывод в ошалевшем мозгу. Они другие.

— Да… — мой голос прозвучал хрипло. Я заставил себя выпрямиться под этим оценивающим взглядом. — Я Лекс.

Уголок ее безупречно очерченных губ дрогнул. Не улыбка. Намек на что-то. Она медленно подняла руку. Указательный палец, длинный, изящный, с безупречным черным лаком, изогнулся к себе в неторопливом, властном жесте.

— Подойди, — сказала Амалия, ее каре-зеленые глаза не мигая держали мой взгляд. Голос был ровным, но в нем сквозила легкая, опасная усмешка. — Чего встал у входа? Я не кусаюсь… без веских причин.

Холодный камень пола будто прирос к подошвам сапог. Я сделал шаг. Потом еще один. Каждый звук эхом отдавался в гулкой тишине кабинета. Ожидал я чего угодно — ледяной лекции о долге, угроз, магических ритуалов со свечами из человеческого жира… Но не этого.

Амалия двинулась навстречу. Плавно, беззвучно, как тень. Ее каре-зеленые глаза скользнули по мне — оценивающе, без тени смущения. Не как на человека. Как на… товар. Дорогой. Хрупкий. Требующий инспекции.

Ее пальцы, холодные и удивительно сильные, коснулись моего плеча. Сжали бицепс. Прошли вниз по ребрам, прощупывая каждую кость сквозь бархат камзола. Я замер, чувствуя, как по спине бегут мурашки — смесь возмущения и дикого, неконтролируемого возбуждения от этой бесцеремонности. Она была безжалостно эффективна. Хирург, изучающий подопытного.

А потом… ее рука опустилась ниже. Быстро. Твердо. И сомкнулась на моем паху.

Я ахнул, больше от шока, чем от боли. Ее захват был точным, властным, исследующим. Она сжала — один раз, плотно, проверяя реакцию, размер, жизнеспособность — и отпустила так же внезапно, как и началось. Будто просто поправила складку на платье.

— Эм… — выдавил я, чувствуя, как жар заливает лицо и шею. Голос предательски дрогнул.

— Хм. Ладно. Сойдет, — прозвучал ее вердикт. Ледяной. Без эмоций. Ее взгляд скользнул к Перстню на моей руке. — Значит, все готово. Виолетта же пояснила тебе, что мы планируем сделать?

Она только что устроила мне ощупывание на уровне базара рабов, а теперь спрашивает о "планах"?! — бесился я внутренне, стараясь не дышать слишком часто.

— Да… — процедил сквозь зубы.

— А для чего? — Она скрестила руки на груди, подчеркивая декольте, но ее взгляд буравил меня.

— Ну тут… — я запнулся, ненавидя себя за эту робость под ее прицелом.

— Что "тут"? — Амалия недовольно поджала безупречно очерченные губы. Холод в голосе усилился. — Ты робко и будешь разговаривать? Мямлить не нужно. Говори прямо.

— Чтобы… заниматься любовью… — выпалил я, чувствуя себя идиотом. Вот так, "Альфа".

Амалия закрыла глаза и тяжело, преувеличенно вздохнула. Будто терпела невыносимого ребенка.

— Сделаю вид, что я не слышала этой примитивной формулировки, — произнесла она, разворачиваясь к столу спиной. Платье обтянуло ее бедра, как вторая кожа. Мой взгляд самопроизвольно скользнул вниз, к соблазнительному изгибу. Она резко обернулась — я успел отвести глаза, но чувствовал, что она знает. Ее взгляд сузился на долю секунды, но она сделала вид, что не заметила. Продолжила, как будто читает научный доклад:

— Наш яд концентрирован. Наши внутренние среды агрессивны. Даже для нас существует риск, если смешение происходит неправильно или в гневе. Для тебя же, не рожденного от крови Аспидовых, даже молоко матери в младенчестве было бы смертельным коктейлем. — Она сделала паузу, ее каре-зеленые глаза впились в меня. — Ты признан Папой. Ты носишь Перстень. Ты выдержишь многое. Но если ты прикоснешься к нашим… глубинным жидкостям… Кровь, лимфа, эссенция матки… — Она говорила это без тени смущения, клинично точно. — …то с вероятностью в девяносто семь процентов умрешь в муках. Или будешь неделями корчиться в агонии. Адаптация может занять годы. Десятилетия. А может не наступить вовсе. Потому мы не будем ждать.

Она подошла ближе. Ее запах — холодный, горьковатый — ударил в ноздри.

— Мы проведем серию контролируемых экспериментов. Под моим наблюдением. С этим все понятно?

Я кивнул, чувствуя ком в горле. Страх снова зашевелился внизу живота, смешиваясь с остатками возбуждения от ее прикосновений.

— От части, — сказал я, заставляя себя смотреть ей в глаза. — Но… меня смущают ваши садистские наклонности. Особенно после… осмотра.

Амалия слегка приподняла бровь. Искренне удивленная.